«величие», как и любая другая столь же абстрактная концепция, является желательным; во-вторых, на том, что человеческий характер неизменен, ибо великому человеку можно доверить абсолютную власть только в том случае, если его качества все время остаются «великими». Противоположный взгляд на эту проблему был высказан лордом Актоном в его известном афоризме: «Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно». Эта теория исходит из того, что власть не просто является действенным выражением фиксированного характера; она влияет на обладающий ею характер и изменяет его. История нацизма позволяет утверждать, что теория Актона верна.
В раннем периоде нацизма Гитлер продемонстрировал политический гений, в отношении которого мы склонны проявлять опасную забывчивость, и поэтому очень важно о нем помнить. Конечная цель Гитлера была ясна всем, кто не обманывался по собственной воле. Гитлер стремился к разрушению европейской цивилизации и созданию в центре Европы варварской империи – ужасающего царства нового, несменяемого Чингисхана, погрузив континент в «новые темные века», по образному выражению мистера Черчилля, «еще более отвратительные, закоснелые и, возможно, более длительные, чем прежние, благодаря извращенному развитию науки». Но если мы признаём непомерную жестокость его притязаний, то должны также признать, что в понимании этого Гитлер проявил подлинную политическую гениальность. Он уловил и использовал все жестокие побуждения, иррациональную веру, атавистические предрассудки, память и страхи отчаявшегося народа. Он воспользовался ими искусно и смело ради продвижения к поставленной цели. Его цель была ясна, его политика последовательна, методы разнообразны, гибки и эффективны. Если немцы желали такого же результата, как Гитлер, и если бы теория Карлейля была верна, то они могли предположить (и многие из них на самом деле предположили), что фюрер нашел секрет верной политики и что институции, ограничивавшие или сдерживавшие непогрешимую власть нового Левиафана, богочеловека, были не более чем идолы оставленной веры, годные лишь на принесение в жертву.
С 1938 по 1941 год Гитлер переживал период наибольших успехов; с каждым новым успехом немецкий народ приносил ему во всесожжение новые жертвы, до тех пор, пока – в 1941 году – он не возомнил, что непогрешимость дана ему свыше. Когда его армии стояли в нескольких километрах от Москвы, а его самого превозносили, как величайшего полководца всех времен, Гитлер перестал чувствовать потребность в искусстве политика, в том терпении и той гибкости, каковые являются всего лишь признанием возможности слабости и ошибок. Осенью 1941 года, когда он демобилизовал 40 дивизий и приказал промышленности переключиться на производство товаров народного потребления, в декабре 1941 года, когда он необдуманно объявил войну Америке, эти дополнительные жертвы должны были добавить блеска его неминуемому торжеству, но они же показали, что Гитлер уже не способен на такие признания. Искусство политики он счел ненужным и отбросил его. Отброшены были и институции, которые при необходимости могли поправить Гитлера.
Рассматривая описанные в этой книге последние дни Гитлера, мы должны вспомнить прошлую историю. В последних днях мы видим логическое завершение мечты Карлейля. После 20 июля 1944 года была сокрушена оппозиция армии, последняя оппозиция, еще существовавшая в Германии. Власть нацистов была теперь абсолютной, ее институциональные каналы были так сильно разрушены, ее отказ от искусства политики был настолько полным, что мы видим теперь совершенно новое зрелище: ситуацию, в которой политика, вместо того чтобы быть методом тщательного учета сил, стала прямым выражением безответственной власти.
Последствия такой безответственности очевидны. Дело не только в том, что личные сумасбродства одного развращенного властью человека производят ничем не ограниченный политический эффект – например, гитлеровская формула «мировое господство или гибель» стала его реальной политикой, а его разрушительный дух, при попустительстве остального мира, смог бесконтрольно распоряжаться Германией. Но есть и последствия, не зависящие от личности. Диктатуру иногда защищают, считая ее эффективной, и, несмотря на то что она действительно – при определенных условиях – может быть эффективной, все же всякая реальная диктатура является по определению неограниченной и страдает внутренней, присущей ей неэффективностью. Безответственная власть, лишенная работающих сложных институций, не может осуществляться из центра даже богочеловеком; она неизбежно распадается на более мелкие, управляемые империи, попадающие в руки столь же безответственных подчиненных диктатора. Более того, богочеловек, так как он все же смертен, в конце концов умирает, и, когда это происходит, со всей остротой встает вопрос о преемственности. Первыми кандидатами на роль преемников неизбежно окажутся те, кто сумел на момент смерти диктатора ухватить самый жирный кусок власти. Даже те, кто не смеет и мечтать о роли преемника, должны быть способны выжить при преемнике. За фасадом мнимого единства все диктатуры являются в значительной степени системами центробежными: правление двора скрывает политическую анархию, в которой соперничающие между собой вассалы со своими частными армиями и кусками общественных ресурсов начинают торговаться, а иногда вступают и в открытую борьбу ради передела и сохранения власти. На самом деле ни короли, ни феодалы не являются хранителями политической мудрости, и поэтому самые амбициозные вассалы терпят порой нелепые поражения. Сатрапы Кромвеля – после короткой междоусобицы – сдались на милость более традиционного образа правления. Гитлеровские бонзы дошли до абсурда в своей борьбе за трон, который было уже невозможно наследовать. Свойства современной диктатуры – ее нарочитая самодостаточность, ее целенаправленная интеллектуальная изоляция – еще больше уменьшают вероятность ее политической мудрости. Эти свойства прямо ведут к политическому и интеллектуальному отупению, в атмосфере которого такие типажи, как Геринг, Геббельс и Гиммлер, с их наркотиками, духами, нигилизмом и мистицизмом, с их астрологами и льстецами, могли определять политику, а такие клоуны, как Риббентроп, Шелленберг и Шверин фон Крозиг, слыть экспертами во внешней политике. Глядя на них, мы вспоминаем придворных паразитов Римской империи, о которых писал Ювенал: какие глупые шутки выкидывает фортуна – вчерашние деревенские дурачки сегодня становятся владыками жизни и смерти, а завтра станут смотрителями общественных уборных.
Но отсутствие критики, присущее абсолютной власти, убивает не только политическую мудрость. Технический прогресс, при всей аполитичности его целей, тоже зависит от свободного обмена мнениями и других методов, отвергаемых вездесущим патернализмом диктатуры. Теперь, когда обнародованы все немецкие секреты, упадок немецкой науки при нацистах стал очевидным. Эта книга иллюстрирует лишь один пример такого рода: как могла развиваться медицина, если направление исследований, распределение средств, оценка результатов и признание заслуг зависели от таких шарлатанов, как Морель и Конти, а также от ополоумевших эсэсовских фанатиков? Упадок коснулся даже военной науки. Гитлер начинал войну с генералами, воспитанными в духе величайшей в мире военной традиции; закончил он войну с окружившей его горсткой послушных ничтожеств. Военным историкам будущего, видимо, найдется что сказать о Беке и Гальдере, Манштейне и Рундштедте, но едва ли они станут тратить время на оценку Кейтеля и Кребса, и даже Кессельринга и Шернера. Но что они скажут о самом Гитлере?
Вошло в обычай смеяться над стратегическим гением Гитлера, и это в какой-то степени оправданно, ибо этот гений привел Германию к катастрофе. Но здесь опять-таки надо рассматривать не только конец войны, но и стадии, которые привели к нему. За военным снобизмом профессиональных генералов, за дымовой завесой официальной угодливости можно разглядеть, что военные таланты Гитлера были не такими уж ничтожными. Обширность его знаний и его изумительную способность вникать в детали признавали все, хотя и не всегда охотно. Сила воли Гитлера, которая, в конце концов, обрекла Германию на катастрофу, иногда помогала добиваться результатов, которые профессиональными генералами, исходившими из подсчетов наличных ресурсов, считались невозможными[253]; предложенные Гитлером оперативные планы были замечательны уже тем, что вызывали ожесточенные споры[254]. Но мышление Гитлера и его методы были эксцентричными и бессистемными. Интуиция позволяла ему одновременно выбирать в приближенные Шпеера и Риббентропа, а в военных делах – Гудериана и Кейтеля. Такого неупорядоченного гения, как Гитлер, надо постоянно одергивать критикой и возражать ему рассуждениями и фактами; и именно отсутствие такой критики, а не только ошибки Гитлера сделали в конце концов его стратегию такой же губительной, как и его политика. Те, кто посещал совещания в его ставке в первые два года войны, описывают терпеливое поведение Гитлера. Он сидел молча, изредка вставляя вопросы и высказывая свое мнение. Высказывался он осторожно и больше слушал, стараясь учиться у генералов, которых хотя и желал презирать, но втайне побаивался. Но постепенно успехи внушили ему уверенность; геббельсовская пропаганда и лесть Кейтеля вскружили голову упоением неограниченной властью. Ни суждения, ни факты не могли соперничать с догмами гитлеровского стратегического гения[255]; и как же изменилась атмосфера совещаний к концу войны! Гитлер по-прежнему находился в кабинете, был на совещаниях центральной фигурой, непререкаемым авторитетом, но при этом невидимая Китайская стена отделяла его от реального мира. Он прислушивался не к чужим голосам, а к эху своего собственного голоса, ибо никто из его уцелевших придворных не только не имел права голоса, но не имел права даже знать истину. Гитлер по-прежнему интересовался мельчайшими деталями, по-прежнему направлял передвижения армий, полков и батальонов; но теперь он делал это на воображаемом поле битвы. Он готовил невозможное наступление Штайнера или управлял фантомной армией Венка.