Когда я увидел загон, то не знал, где он находится. На каждой прогулке, даже с каждым шагом от порога дома я рискнул наткнуться на него снова. Я стал ходить медленнее, останавливаться чаще, изучать все вокруг и сторониться любой местности, где хотя бы потенциально мог находиться загон. Но через некоторое время и этого стало недостаточно для чувства безопасности, и я обнаружил, что почти не могу покинуть дом.
Но из-за вечных перемен не мог я оставаться и в доме. Так я постепенно осознал, что передо мной стоит простой выбор: либо мне придется собраться с силами, вернуться и иметь дело с конями, либо придется иметь дело с домом.
Конь или дом, дом или конь, но что это за выбор на самом деле? Даже слова почти не отличаются, произносятся более-менее одинаково, только пара букв то тверже, то мягче. Нет, я понял, что в попытках избежать дома и найти коней я, фигурально выражаясь, просто снова находил дом. Очевидно – иначе быть не может, – лежащие кони встретились мне не случайно, должны были преподать урок, рассказать что-то об их почти тезке – доме.
Разрушительность этой сцены – сцены с павшими конями – меня угнетала. Она о чем-то мне говорила. Иногда я сомневался, что хочу это слышать.
Сперва я сопротивлялся этой идее. Нет, говорил себе, это слишком крайняя мера. На кону стоят жизни. Жизни жены и по меньшей мере трех детей. Риск слишком велик.
Но что мне оставалось? В разуме я все видел павших коней и чувствовал, как снова кипят мысли из-за их состояния. Живы они или мертвы? Я представлял, как стою у корыта – парализованный, не в силах обернуться, – и, казалось, теперь это мое постоянное состояние. В худшие моменты я даже считал, что это состояние не только мое, но и всего мира, что мы все на грани того, чтобы обернуться и обнаружить позади мертвецов. И от этого я возвращался мыслями к дому – который, как и кони, находился в некоем подвешенном состоянии. Я знал, что он меняется, что происходит нечто странное. Я был уверен хотя бы в этом, но не знал, как эти перемены происходят, или что они значат, и не мог никому их показать. Когда речь шла о доме, я пытался себя убедить, что видел то, чего не видели другие: весь мир был человеком, наполнявшим лошадиное корыто, не в силах увидеть распростершихся на земле коней.
Такая логика естественным образом уводила меня от мыслей о доме обратно к коням. Мне всего-то нужно было, говорил я себе, бросить камень. Нужно было наклониться, поскрести по земле, пока пальцы не наткнулись бы на камень, потом метнуть в какого-нибудь коня в ожидании либо мясистого стука по мертвой плоти, либо содрогания и раздраженного ржанья задетого живого скакуна. Незнание – состояние, в котором мы способны оставаться лишь на краткий миг. Нет, даже если то, с чем нужно столкнуться, ужасно – необъяснимо погибший табун или даже необъяснимо погибшая семья, – столкнуться с этим необходимо.
И так я оставил дом позади и отправился на поиски загона, собираясь с силами, чтобы быть готовым к находке. Я был готов, с камнем в руке. Я узнаю правду о конях и смирюсь с ней, какой бы она ни была.
По крайней мере я на это рассчитывал. Но сколько бы ни искал, сколько бы ни ходил, найти загон так и не смог. Я уходил за много миль, блуждал днями. Опробовал каждую дорогу, известную и неизвестную, но загона просто не было.
Неужели что-то не так со мной, задавался я вопросом. Существовал ли тот загон в принципе? Или его изобрел мой разум, чтобы справиться с загадкой дома?
Дом, конь – конь, дом: почти одно и то же слово. В моем случае, в сущности одно и то же. Я говорил себе, что мне, так сказать, все равно нужно бросить камень – только бросить так называемый камень не в коня, а в дом.
И все же я колебался, думал, планировал. Ночь за ночью представлял завитки дыма вокруг, за которыми растет пламя. В мыслях наблюдал, как терпеливо, спокойно жду, пока огонь не достигнет нужной высоты, а потом начинаю звать семью, будить, тороплю их покинуть дом. В мыслях мы привязывали простыни к окнам и ловко избегали опасности. Ее мы избегали всегда. Я столько раз воплощал в разуме наш побег, в одних и тех же деталях, что осознал – с моей стороны понадобится самое небольшое усилие, чтобы вытолкнуть его из мира воображения в мир реальности. Потом дом исчезнет и больше не сможет причинить мне вреда, а мы с семьей окажемся вне опасности.
Однако мне хватило неприятного общения с теми, кто после несчастного случая желал отправить меня на лечение, чтобы предпринять все меры и защититься. Пожар придется выставить несчастным случаем. По этой причине я взял в привычку курить.
Я планировал аккуратно. Курил несколько недель – достаточно долго, чтобы жена и дети свыклись с этой мыслью. Им это не нравилось, но они не пытались мне возражать. С самого несчастного случая они сторонились меня и редко противоречили хоть в чем-то.
Якобы уступая жене, я согласился не курить в спальне. Обещал дымить только на улице. Но поставил условие: если на улице похолодает, я буду курить внизу, у открытого окна.
На третью или, возможно, четвертую неделю после того, как я начал курить, пока жена и дети спали, похолодало, по крайней мере, настолько, чтобы я мог оправдаться, если бы мне предъявили претензии. Так что я приоткрыл окно у дивана и подготовил образы в голове. Говорил себе, что позволю руке опуститься, кончик сигареты прижмется к обивке дивана. А потом я позволю сперва дивану, а потом занавескам задымиться и загореться. Подожду до момента, когда в своих фантазиях я звал жену и детей, а потом разбужу их в реальности, и все случится так, как я представлял. Скоро мы с семьей будем в безопасности, а дом – уничтожен.
Добившись этого, возможно, я снова найду загон, причем кони будут стоять, очевидно, живые.
И все же обивка дивана не загорелась, а только тлела и воняла, и скоро я прижал сигарету так сильно, что та потухла. Я нашел и закурил другую; результат остался неизменным, и я отказался от мысли о диване и сигарете.
Взамен обратился к спичкам и подпалил занавески. Как оказалось, они горели намного лучше – занялись сразу, заодно охватив пламенем и мои волосы с одеждой.
Когда я наконец в панике затушил свое тело, полыхала вся комната. И все-таки я продолжал действовать по плану. Я попытался позвать жену и детей, но, когда набрал воздуха, легкие заполнились дымом, и, закашлявшись, я упал.
Я не знаю, как пережил пожар. Возможно, меня вытащила жена, а потом вернулась за детьми и сгинула уже тогда. Очнулся я уже здесь, не понимая, как оказался в больнице. Лицо и тело покрывали сильные ожоги, боль была мучительной. Я спрашивал о семье, но медсестра не ответила прямо, а только велела молчать и спать. Тогда я понял, что моя семья погибла, что все сгорели в пожаре, а медсестра не знала, как об этом сказать. Моим единственным утешением было то, что дом – источник всех наших проблем – спален дотла.
Какое-то время я оставался один, под действием лекарств. Не могу сказать, как долго. Возможно, дни, возможно, недели. Во всяком случае, достаточно долго, чтобы ожоги зажили и сошли, чтобы прижилась пересаженная кожа – без чего явно обойтись было нельзя, – чтобы снова отросли волосы. Врачи наверняка потрудились надо мной на славу, ведь, должен признать, для неподготовленного глаза я выглядел точно так же, как до пожара.
Так что, как видишь, я знаю истину, и изменить ее будет не просто. Тебе нет смысла приходить ко мне со своими историями, нет смысла притворяться, что дом стоит на месте и никогда не горел в пожаре. Нет смысла притворяться моей женой, заявлять, что пожара не было, что ты нашла меня на полу посреди гостиной, где я лежал, уставившись в потолок, невредимый на вид.
Нет, я смирился, что я – жертва трагедии и сотворил ее собственными руками. Я знаю, что моей семьи больше нет, и – хотя пока не понимаю, зачем убеждать меня, что ты моя жена, чего ты надеешься добиться, – рано или поздно я все пойму. Ты чем-нибудь себя выдашь, и игра будет окончена. В худшем случае ты намеренно пытаешься меня обмануть, чтобы чего-то от меня добиться. Но чего? В лучшем случае кто-то решил смягчить удар, решил, если я поверю, что моя семья не мертва – или даже мертва по большей части и не совсем жива, – то меня можно убедить не поддаваться отчаянию.
Поверь: добра ты мне желаешь или зла, я надеюсь, что ты преуспеешь. Я бы хотел поверить, правда. Я бы с удовольствием открыл глаза и вдруг увидел рядом свою семью, целую и невредимую. Я бы даже смирился с тем, что дом стоит на месте, а между нами остается незаконченное дело, и что где-то еще лежат кони в ожидании, когда станут либо живыми, либо мертвыми; что мы все в каком-то смысле остаемся тем человеком у корыта. Я понимаю, что приобрету сам, но вот что получишь ты – не понимаю.
Делай, что хочешь: подорви мою уверенность, обведи вокруг пальца, заставь поверить. Убеди, что за моей спиной нет мертвецов. Если сможешь, думаю, мы оба согласимся, что тогда возможно все.
Три унижения
Во время операции ему отделили от головы ухо, разрезав нервы, чтобы добраться до опухоли, которая запустила пальцы под подбородок и по одной стороне шеи. Потом ухо приладили назад, пришили на место. «Нервами пришлось пожертвовать», – сказал ему врач, когда он очнулся, сбитый с толку, чувствуя тошноту. Теперь-то что поделаешь?
«Пожертвовать нервами», оказывается, означало, что связи между ухом и телом по большей части не осталось. Что-то еще было – он что-то чувствовал из-за того, как мертвая кожа прижималась к черепу, когда он пытался спать на боку, – но толку от уха осталось мало. Он мог его нащупать, найти пальцами, но в самом реальном смысле ухо уже не было его частью.
Разрезанный нерв подрагивал, пульсировал. Временами пациент почти чувствовал где-то внутри черепа, что ухо снова на месте, но это уже было не ухо. Он чувствовал, как оно пытается связаться с нервом. А потом на миг связывалось, и казалось, будто оно распускается как веер, и тут вдруг сжималось как кулак. Это уже не его ухо – уже не ухо, а самостоятельное существо, отдельное животное, крепко п