– Нет, – Кляйн чувствовал, как внутри него растет странный ужас. – Не надо ничего за мной записывать.
«Странный ужас» – не то слово: Павлы решили, что он мессия, и намерены удостоить его чести быть распятым. Вторая сторона конфликта столь же кошмарна, как и люди Борхерта, единственная разница в их планах на Кляйна – они желают распять его как Варавву, а не как Иисуса. Тем не менее, Кляйн словно отмечен высшими силами. Он едва ли не буквально сеет ад, куда бы ни отправился по своим смертоносным делам, и, вопреки ничтожно малым шансам на выживание, кажется, что его нельзя убить. Все глубже и глубже погружаясь в реку крови, при этом целиком осознавая, что он теряет – и уже потерял – свою душу, Кляйн либо действительно становится святым, новым мессией, который приносит не жизнь, но гибельные Последние дни и Конец света, либо сходит с ума, слетает с катушек, едет крышей. К счастью, здесь Эвенсон сохраняет в тексте двусмысленность.
Вместо того чтобы четко сказать, кем стал Кляйн, автор выбирает более интересный путь. Пропахший (как можно представить) дымом, залитый кровью Кляйн прислушивается к звуку приближающихся сирен и, не зная, что делать дальше, уходит. Потом ускоряется, потом срывается на полноценный бег, спрашивая себя: «Куда теперь?» и «Что дальше?» Наверное, до Кляйна лишь один герой из великого произведения американской литературы с такой же пронзительностью задавал себе подобные вопросы. Это был Гекльберри Финн.
В послесловии к переизданию «Языка Альтмана», которое вышло в издательстве университета Небраски в 2002 году, Эвенсон описывает, что с ним стряслось, когда Церковь Иисуса Христа Святых последних дней – организация, где он вырос преданным и верующим мормоном, – решила осудить его творчество, якобы поощряющее насилие и низменное по своей природе. (Причем ни то, ни другое, судя по всему, не было выражено явно. Церковь предпочла укрыться за сложносочиненной бюрократической канителью, намереваясь взять Эвенсона измором, и в итоге потребовала, чтобы он доказал свою веру тем, что бросит писать. Человека решила обокрасть его собственная религия). Трудно не увидеть в сектах «Последних дней» мрачные пародийные версии мормонства, но все же это очень узкий взгляд. Конечно, без мормонства не обошлось, но там найдется еще много всего другого.
В начале послесловия Эвенсон рассказывает о периоде, когда жил в Сиэтле, учился и писал. Он служил советником епархии и иногда временно выполнял обязанности епископа. На этой должности он подбирал в отведенных местах потерянных, бездомных, иногда совсем опустившихся людей и просто катал по городу, беседуя с ними и пытаясь понять, как им можно помочь. Как он говорил, для его миссии важно было слушать то, о чем они говорили. Как минимум однажды оказалось, что человек на соседнем сиденье представляет серьезную угрозу для общества.
Заключение к послесловию повышает градус ситуации:
«Ты ехал в машине с человеком, который держал тебя под прицелом пистолета, а теперь он вышел из машины, и ты свободен. Все вокруг сразу стало странным. Ты уже не в том же мире, где был до того, как дуло оставило синяк на виске. Ты подозреваешь, что и сам стал другим человеком.
И теперь, когда ты свободен (если это действительно ты), есть только один вопрос: в чем заключается смысл твоей оставшейся жизни?»
Что ты делаешь, куда ты идешь, кто ты? После некой крайности все в жизни видится заново. Предметы вокруг те же самые – если только в них не кроются семена того, что с тобой случилось, – но все карты перерисованы. Не успеешь оглянуться, как потеряешься. Кто ты? Теперь это загадка, и ее можно решать всю жизнь, а в итоге окажется, что ты всего лишь человек, который всю жизнь решал загадку о том, кто же он такой. Но и это… и это – немало.
Далее в «Мастерах ужасов»…
Перевод с английского: Григорий Шокин
Что считать странным, никому объяснять не надо. Узнаем мы об этом на самых ранних этапах жизни. Самый первый ночной кошмар, самый первый горячечный бред посвящают нас во всемирное, но при этом глубоко законспирированное общество, пожизненно напоминающее о себе при столкновениях со странными вещами всевозможных форм и личин. Для кого-то они – сугубо свои, личные. Есть и такие, что признаются всеми, вне зависимости от веры в них. Они всегда с нами, просто ждут особого момента, чтобы мы о них вспомнили, а моменты такие у каждого свои.
Вот что я хочу донести до вас: странные чувства – фундаментальный и неизбежный жизненный опыт. И, как всякий опыт такого рода, он в конечном итоге находит свою форму художественного выражения. Одна из этих форм – weird fiction, так называемая «странная проза». Составляющие данное литературное направление истории являются сублимацией наших столкновений с неизведанным. В них все «странное» выставлено напоказ, как в музее, и может быть наглядно изучено.
Давайте рассмотрим простую популярную зарисовку. Одинокий человек вдруг просыпается во тьме и тянется к своим очкам, лежащим на тумбочке. Кто-то из темноты услужливо вкладывает их прямо ему в руку.
По сути, перед нами – костяк огромного количества историй, что призваны бросать читателя в дрожь. Можете эту дрожь принять как должное и перейти к более насущным вещам, можете попытаться лишить картину ее силы, если она обрисована слишком ярко. Но есть и другой путь, по мнению некоторых – наиболее оптимальный. Можно разумно подойти к рассматриваемой ситуации, открыться ей, тем самым обеспечивая ей всю полноту воздействия.
Разумеется, преднамеренных усилий тут не требуется. Очень сложно выбросить эту сцену из головы, если прочитана она в подходящее время, при подходящих обстоятельствах. Потом уже разум читателя переполняется мраком той самой комнаты, где пробудился наш персонаж (на его месте, по сути, может оказаться любой из нас). Если угодно, сама голова читателя станет изнутри такой комнатой, и весь драматический накал будет заключен в месте, из которого нет и не будет выхода.
И пусть фабула обнажена до костей, история наша не страдает от нехватки сюжета. В ней присутствует и самое естественное начало, и совершенное действие – середина, ну и занавес, смыкающий мрак над мраком. Есть главный герой и есть антагонист, а их встреча, при всей краткости, прозрачна в своей роковой природе. Никакого эпилога не требуется, чтобы понять, что человек пробудился из-за чего-то, что поджидало его в пресловутой темной комнате – именно его, никого другого. Странность ситуации, если воспринять ее лицом к лицу, весьма эффектна.
Повторим. Одинокий человек вдруг просыпается во тьме и тянется к своим очкам, лежащим на тумбочке. Кто-то из темноты вкладывает их прямо ему в руку.
Следует напомнить о древнем тождестве между словами «weird» и «fate»[4] (достаточно вспомнить классический рассказ Кларка Эштона Смита «Судьба Авузла Вутоквана» (The Weird of Avoosl Wuthoqquan), в котором злой рок главного героя предсказан нищим и осуществлен голодным чудовищем). Эта связка синонимов настаивает на возрождении старой (если не старейшей из всех) философии, а именно – фатализма.
Осознать, пусть даже ошибочно, что все шаги героя вели к такому, условно говоря, предназначению, понять, что он столкнулся лицом к лицу с тем, что, похоже, ждало его все это время, – необходимая основа, опорный пункт странности. Конечно, фатализм давно уже вышел из моды как философская концепция жизни, уступив трон неопределенности и модели «открытого» бытия. Тем не менее, определенные испытания, выпавшие на долю человека, могут воскресить в нем древний, иррациональный взгляд на вещи. Невзгоды эти всегда поражают своей странностью, своим отступлением от обыденного хода жизни и зачастую вызывают единодушный протест: «Почему я?» (будьте уверены, это именно возглас возмущения, а не вопрос). Перед нами – крик человека, ошеломленного подозрением, что он на самом деле стал игрушкой судьбы, специфической, будто бы сделанной на заказ и определенно «странной» судьбы. Что место и время столкновения были ему словно назначены.
Без сомнения, подозрение такое иллюзорно. И иллюзию эту создает тот же самый материал, что облекает плотью скелет всех странностей. Я называю ее материей снов, видений и неслыханных встреч. Именно она, цепляясь за кости странного, принимает разнообразные формы и прикрывается многочисленными личинами. Для того чтобы иллюзия судьбы как можно прочнее укоренилась, она должна быть связана с чем-то необычным, чем-то, что не считается частью нашего экзистенциального плана, хотя в ретроспективе и не может быть рассмотрено никак иначе.
В конце концов, не задумываемся же мы о странном, когда вдруг видим на тротуаре крупную банкноту? Нет, мы наклоняемся за ней и без задней мысли кладем в карман. И даже если для нас это не какое-то повседневное явление, все равно оно не окрашено в роковые цвета, в палитру экстраординарности. Но предположим на мгновение, что есть у этой банкноты необычная способность притягивать богатство. Жизнь ее носителя вдруг кардинально меняется, и обыденный ход вещей ложится на непредвиденный доселе курс, грозящий совершенно новыми, неизведанными опять-таки опасностями. Тот, кому выпала удача заметить на тротуаре вышеупомянутый объект и претендовать на него, осознает в конце концов: его заманили в хитроумную ловушку, и его судьба уже решена. Сложно представить, что для него все могло быть иначе. Бывшие жизненные перспективы канули в туман, а что впереди, теперь неясно. Что он на самом деле знал о пути, по которому шла его жизнь, до того, как наткнулся на сей денежный знак? Очевидно, очень мало. И даже ныне – что он знает о таких вещах, с тех пор как они приняли мелодраматический оборот? Еще меньше, чем раньше, что становится все очевиднее, когда герой наш оказывается жертвой маньяка-нумизмата (возможно, чернокнижника), решившего заполучить свой артефакт обратно. Ведь тогда и только тогда наш искатель-хранитель обретет неудобное знание о неподдельно странном, неподдельно таинственном аспекте собственного бытия: о необычайном факте Вселенной и о своем пребывании в ней. Парадоксально, но эта милая небылица может наилучшим образом продемонстрировать общее затруднительное положение нашей расы.