Аксель рассмеялся. И неожиданно мы снова поладили. Я решил спросить о некоторых более серьезных и личных вещах в его жизни. В первую очередь, о речи, которую он произнес на сцене о героиновой зависимости Слэша и Стива. И о том, когда он объявил, что уходит из группы. Стало ли его обязанностью устанавливать законы в группе и быть в ней диктатором?
— Зависит от того, кого ты спросишь. Мы ссорились в Чикаго, когда ездили туда в прошлом году, чтобы сбежать из Лос-Анджелеса и хоть что-нибудь написать. У всех было свое расписание, и все приходили в разное время. Но когда приходил я, то говорил: «Окей, давайте делать это, давайте делать то, давай сыграем твою песню, Слэш. Хорошо, теперь давайте послушаем, что нам приготовил Дафф…» Но все считали, что я диктатор. Вдруг я оказываюсь тоталитарным правителем, эгоистичным уродом, понимаешь? Но, черт возьми, чувак, мне кажется, все было в порядке. Слэш жаловался, что мы ничего не сделали, а я настаивал: «Что ты имеешь в виду? Мы только что записали шесть новых фрагментов песен!» Все это мы делаем за пару недель, но когда вдруг все обламывается, то виноват в этом оказываюсь я.
И Слэш мне доказывает: «Ага, а я сидел здесь месяц на жопе ровно и ждал, когда ты придешь». Я ехал через всю страну на грузовике из Лос-Анджелеса в Чикаго, и это заняло у меня несколько недель. Но после работы с Джаггером, я решил: никто не смеет больше называть меня диктатором. Или пойдет работать с Rolling Stones и узнает по-настоящему, что это значит!
— Была ли у тебя возможность «потусоваться» с Джаггером или другими музыкантами из Rolling Stones, когда они играли у них на разогреве?
— Вообще-то, нет. Уж точно не с Джаггером. Этот парень уходит со сцены и сразу начинает заниматься бумажной работой. Он проверяет все, занимается каждой мельчайшей деталью концерта, начиная с того, сколько платят бэк-вокалистам, до того, сколько и на что тратят деньги ассистенты. Джаггер руководит всем. Он, его адвокат и еще пара ребят, с которыми он общается. Но в основном всем занимается Мик. И я его понимаю. То есть я не сижу и не проверяю чеки от продажи билетов после каждого концерта, хотя надо бы… Не знаю. Ты не планируешь этим заниматься, когда приходишь петь в группу. Ты не хочешь этим заниматься. Ты не хочешь быть для остальных музыкантов тем, от кого они зависят и на кого должны равняться. Но кто-то должен им быть. А гитарист не может, потому что он не общается с аудиторией напрямую с помощью зрительного контакта и языка тела. Он может стоять позади, завесить лицо волосами и где-то за усилителями увлеченно играть свою гитарную партию…
Роуз сказал и о том, как на концертах в «Coliseum» научился выступать на стадионах.
«Этому нужно учиться, но это вполне возможно. Поэтому когда кто-то начинает пугать: «В следующем году у тебя будет большое турне по стадионам, чувак! Ты готов?» Я отвечаю: «Конечно, я знаю, как выступать на стадионе. Да, это сложно, но я умею это делать». А если могу, значит, это то, чем я хочу заниматься. Стадионы больше, и на них веселее».
Я попросил Акселя рассказать мне о том, как идет работа над вторым альбомом Guns N’ Roses.
— Он получается отличным, — с восторгом ответил он. — Я написал баллады, а Слэш — тяжелый хрустящий рок. Получается такая очень интересная смесь… Писать песни для этого альбома было несравнимо тяжелее, чем для первого, объяснил Роуз. «Одна из причин, по которым было так трудно, в том, что песни для первого альбома в основном рождались у меня из одной строчки, или одной короткой мелодии, или из нескольких слов и крика. А группа выстраивала вокруг этой строчки песню. На этот раз Иззи сам сочинил как минимум восемь песен. Слэш придумал целый альбом. А Дафф написал одну песню, но выразив в ней все. Она называется «Why Do You Look at Me When You Hate Me», и она просто офигенная! Такого раньше не было, ведь до первого альбома Иззи, кажется, за всю свою жизнь написал только одну песню. А теперь они сами получаются. И у Иззи очень тонкое и сдержанное чувство юмора. У него есть эта песня про…» Аксель напел слова: «Сегодня она потеряла голову, / Ее разнесло по всей дороге, / Ну ничего, говорю…» — он засмеялся. «Она называется «Dust and Bones и, по-моему, она классная. Ритм напоминает что-то вроде «Cherokee People» группы Paul Revere & the Raiders, только она реально оригинальная и более тяжелая. Это странная песня. Но это ведь Иззи, что еще я могу сказать?
— Очевидно, тебе нравится работать в студии звукозаписи, — заметил я. — Больше, чем выступать на концертах?
— Да. Мне больше нравится записываться, чем играть вживую, если только я не готов к концерту психологически. А перед выходом на сцену я всегда не хочу выступать, и в девяти случаях из десяти начинаю ненавидеть этот чертов концерт. Но если я готов, то поехали! Хотя основную часть времени меня что-нибудь бесит или что-то идет не так… Большая часть выступлений мне вообще не нравится.
— Разве ты не сам в этом виноват? Некоторые обвиняли тебя в том, что ты настроен слишком агрессивно.
— Я точно не знаю… Перед концертом всегда случается какая-нибудь херня, а я реагирую на это как придурок. Мне не нравится мировоззрение любителей травки, которые просто позволяют всему случаться. Мне нравится Ленни Кравиц: мир и любовь, чувак, конечно, или ты на хрен сдохнешь! Я надеру тебе зад, если полезешь в мой огород, понимаешь? Такое у меня всегда было отношение к этим вещам.
— Ужесточилось ли это отношение с приходом славы? Ведешь ли ты себя так, потому что слава и известность заставляют?
Аксель посмотрел прямо на меня.
— Я всегда был таким, но сейчас нахожусь в таком положении, что вынужден еще больше подчеркивать это. И люди позволяют мне себя так вести, нравится им это или нет. Это странно.
— Злоупотреблял ли ты этим когда-нибудь?
Долгая пауза.
— Нет. Обычно я просто эмоционально неуравновешенный человек, — сказал Роуз, улыбаясь. — Правда. Обычно перед концертом во мне происходит эмоциональная катастрофа из-за каких-то других событий в жизни. То есть, как я и сказал, за мгновение до концерта со мной всегда случается что-то странное, прямо перед тем, как надо выходить на сцену, понимаешь? Например, когда я нашел Уильяма Роуза… Оказывается, в 1984 году его убили и похоронили где-то в Иллинойсе, а я узнал об этом за два дня до концерта и был просто не в себе! Я пытался раскрыть эту тайну с самого детства, хотя даже не знал о его существовании до подросткового возраста. К тому же мне сказали, будто сам Дьявол вселил в меня воспоминания о том, как выглядел дом, в котором я никогда не жил. Но я пытался найти Уильяма Роуза. Не потому что мне нравился этот парень, а потому что он мой отец. Я просто хотел узнать о своей наследственности — вдруг окажется, что я буду усираться от боли в локтях в сорок лет из-за какой-нибудь наследственной особенности? Или любое другое странное дерьмо, которое обычные семьи принимают как должное.
— Так твой настоящий отец был убит?
— Да, его убили. Говорят, застрелили в упор, чувак. Чудесная семья…
Я спросил о жесткой критике, которая обрушилась на Роуза лично за песню «One in a Million». Считает ли он, что самые суровые критики просто не поняли юмора в его песнях?
— Чтобы оценить юмор в наших работах, нужно много всего знать и правильно понимать. Но не все это видят. Не все на это способны. В песне «One in a Million» я употребил слово «ниггер». Оно входит в английский язык независимо от того, хорошее это слово или плохое. Это уничижительное слово с негативным значением. В песне оно не обозначает всю негроидную расу, а относится только к определенным чернокожим людям в конкретных ситуациях. Тем, которые грабили меня и угрожали моей жизни. Я описал все это одним словом, но дело не только в этом. Я еще хотел посмотреть, какое впечатление произведет эта расистская шутка. Хотел узнать, как она повлияет на мир. Слэшу она понравилась…
…В песне говорится: «Не хочу покупать ваши золотые цепи». И что, какой-нибудь чернокожий с шоу Опры Уинфри, который заявляет «ой, они оскорбляют чернокожих», собирается пригласить одного из таких ребят с автобусной остановки к себе домой, кормить его, заботиться о нем и оставить со своими детьми? Да они даже близко к нему не подойдут!
Я не считаю каждого чернокожего ниггером. Мне все равно. Себя я вообще считаю зеленым и с другой планеты, понимаешь? Я никогда не чувствовал свою принадлежность к какой-либо группе. У чернокожего человека на плечах висит груз 300 лет истории и отношений с миром. Это надо учитывать. Ладно. Но у меня с этим миром ничего общего. Мне это скучно. Некоторые люди считают себя слишком чувствительными, хотя спокойно смотрят фильм о том, как кто-то выбивает всю дурь из людей, но при этом могут быть самыми миролюбивыми людьми в мире. А ты смотришь этот фильм и думаешь — да! Он это заслужил, плохого парня застрелили…
Я заметил кое-что — для меня стало сюрпризом, что получилась песня «One in a Million». Я писал ее в шутку. Пару лет назад Уэста Аркина прямо в Рождество ограбили двое чернокожих. Он вышел поиграть на гитаре на бульваре Голливуд, стоял и играл перед остальными музыкантами, и тут у него, угрожая ножом, отбирают семьдесят восемь центов. Через пару дней мы сидим все вместе, смотрим телевизор — Дафф, Уэст, еще несколько ребят — и бездельничаем с похмелья. Я сижу без денег, без работы и с чувством вины за то, что постоянно тусуюсь дома у Уэста и вроде как дышу его кислородом, понимаешь? Поэтому беру его гитару, а играть я умею только на верхних двух струнах, и заканчиваю тем, что придумываю этот долбаный рифф. А потом я начал в шутку добавлять к нему слова, какую-то белиберду. Кажется, мы только что смотрели на видео Сэма Кинисона, и весь юмор ушел в эту сторону. Не знаю. Мы только начали писать песню, и, когда я спел «Полицейские и ниггеры, / Убирайтесь с дороги…», это просто взорвало Уэсту мозг, потому что он не мог поверить, что я это спою со сцены. Но я смог.
А потом появился припев, потому что я люблю относиться ко всему серьезно, как в песне Элтона Джона «Rocket Man». В тот момент я думал о своих друзьях и родственниках в Индиане и понял, что эти люди уже не представляют, кто я сейчас такой. Даже те, с которыми мы были близки. Я привозил людей, селил их здесь и за все платил. Н