— Глупая шутка — не шутка, а глупость, — раздельно и потому особенно внятно произнес Юрий Тимофеевич. — Обошлось, они доплыли. А если бы кто-то не доплыл? Они вчетвером пришли к лодке и, не застав тебя, пошли искать. А ты уплыл один!
Зимогоров понял. И стал стараться из всех сил: тренировался, заготовлял для кухни дрова, помогал установить новую электроплиту и видел, что Юрий Тимофеевич доволен. Но доволен как-то чересчур сдержанно, не высказывая в адрес Зимогорова похвал, как это с удовольствием делал другим…
В соседней палате по радио пропикало одиннадцать часов и загремела бодрая музыка — началась производственная гимнастика.
«Только что на стадионе дали старт первому забегу. Теперь бегут девочки, а после них — мы… то есть ОНИ. А потом в забегах сильнейших спортсменов выявятся те, кто поедут в Москву. В этих забегах и будет показан лучший результат. И это сделает Виктор Башилов или Саня Лебедев. Я бы тоже постарался, но вот сиди тут, как под арестом, слушай, как за окнами кричат воробьи… Эх, когда я был птицей…»
Но это проверенное «Когда я был…» теперь не веселило, наоборот, раздражало. Хотелось забыть себя прошлого, думать о себе будущем, а это дело непростое, не каждому под силу.
Он поднялся, намочил под краном полотенце, вытер горячее лицо. Аккуратно повесил полотенце на спинку кровати и неожиданно подумал: «А что я здесь торчу? Меня не допустили к соревнованиям, но не запретили же выходить на улицу!»
Он выбежал из палаты. За спальным корпусом четверо гимнастов ходили по траве на руках. Трое жердяев баскетболистов стояли у маятниковой электропилы с топорами и ждали, когда мужчина в тельняшке починит ее. За голубым забором две девочки из волейбольной команды кормили булкой серую козу.
Игорь вышел за ворота лагеря, свернул в лес. Он шел мимо красновато-серых валунов, от которых время и непогода откололи огромные куски, мимо братской могилы с черным обелиском за металлической оградой. Обелиск осел в землю, почти зарос густой травой. На нем уже не разобрать имен.
«Пойду к ним, а там будь что будет. Если сам не побегу, то помогу другим, поддержу. Пускай машина едет в город без меня, я могу пойти в поселок и уехать автобусом».
Вдали, меж коричневых стволов раскидистых сосен, он увидел зеленый простор стадиона, развевающиеся на ветру флаги и яркие майки ребят.
Впереди пробежала группа девочек, они приближались к финишу, и самая маленькая из них — худенькая и тонконогая — была впереди.
«Давай, кнопка, маши крыльями!» — пожелал ей Игорь победы и похлопал в ладоши, увидев, что она первая пересекла линию финиша.
Юрий Тимофеевич стоял в окружении ребят. Заметив Игоря, выпрямился, сощурил глаза, и у Зимогорова приостановилось сердце: «Вдруг отправит назад!»
— Юрий Тимофеевич… Ребята… Я все понял. Я докажу!
Юрий Тимофеевич не торопился с ответом. Ребята пристально смотрели ему в лицо, ожидая, что тренер примет правильное решение…
Последние каникулы
Максим и Колька лежали на теплом прибрежном песке, смотрели в озеро. В воде, искрясь, дробилось солнце. Вдали, у самого Бугровского маяка торчал сизый парус — отсюда он походил на бабочку, сложившую крылья. На выступавших из воды камнях неподвижно сидели чайки.
Рядом с мальчишками, у воды стояла Вика — желтый купальник казался белым на ее загоревшей коже. Из-под руки смотрела, как в лагерной купальне Кирьяныч, обросший золотистой бородкой, учил пацанов плавать с аквалангом. Наклонившись над водой, он подолгу объяснял, как быть в глубине, иногда покрикивал, если его не слушали, и был похож на заклинателя водных духов. Пацан, не успев погрузиться, тут же выскакивал на солнечную поверхность и, стоя по пояс в воде, ошалело таращил глаза на Кирьяныча. Тот улыбался, молчал. Пацан выхватывал загубник, сдирал маску и начинал что-то лопотать, обвиняя при этом несовершенство акваланга. Кирьяныч слушал, поправлял широкие лямки, державшие кислородный баллон за спиной, трогал винт и посматривал на круглую шкалу — следил за атмосферами.
— Главное, не трусь, — говорил степенно. — Иди по ограде и держись за нее, чтобы не всплывать: у тебя положительная плавучесть. И не хватай воздух, будто хочешь впрок надышаться.
Вика тихонько смеялась, она уже не раз просила Кирьяныча разрешить ей поплавать с аквалангом, но Кирьяныч девчонок не брал, только парней, да и то самых надежных: не хотел рисковать.
Максиму казалось, стоит ему поговорить с Кирьянычем, и тот разрешит Вике надеть акваланг — как-никак с Кирьянычем они почти друзья, в лыжной секции два года вместе были.
Он отправился к Кирьянычу и тихо, чтобы не слышали мальчишки, попросил:
— Дай разок попробовать?
Кирьяныч заулыбался, хлопнул Максима по шее:
— Давно пора, а то живешь вхолостую. На песке лежать — ни ума, ни уменья не требуется. Надевай, старина, будем работать.
Соблазнительно было нырнуть с аквалангом, взглянуть, какая там жизнь на дне озера, но Максим преодолел свое желание.
— Я не для себя, для Вики прошу. — Максим качнул головой в ее сторону. — Мы сегодня на Алтай едем, не скоро тут появимся.
Кирьяныч отвернулся, прикрикнул на пацана, который не мог правильно надеть лямку акваланга, и подсобил ему. Зачерпнул рукой воды, намочил себе лицо.
— В другой раз, Максим, когда опыта маленько подкоплю, — сказал он, глядя приятелю в глаза. — Тут мушкетеры не справляются, а она подавно… Лето еще долго будет, — постарался он успокоить Максима, чтобы тот не обиделся.
— Ладно уж, скажи, пожадничал.
Максим повернул к берегу.
Обижайся не обижайся, а Кирьяныч по-своему прав: подводное дело опасное, не каждому доверишь.
«Лето еще долго будет», — повторил Максим про себя. «Долго и не здесь! — радостно думал он. — Столько разговоров было, столько неуверенности, что поедут вместе с Викой, и наконец пришел этот день!.. Дома уже мать с отцом собираются в дорогу».
Выйдя на берег, Максим огляделся по сторонам. Хотелось запомнить небо, лес, берег, озеро; слева — цепочка белых и красных бакенов, обозначивших фарватер, справа, там, где Ладога устремлялась в Неву, — каменная крепость Орешек, разделившая исток Невы на два широких рукава.
Он знал, что потом, далеко отсюда, они с Викой будут часто вспоминать эту минуту — расставание с озером, где оба выросли, с крепостью, в которой были не один десяток раз, с Колькой, острым на язык, но преданным в дружбе парнем.
— Эхма, последние каникулы, — вздохнул Колька. — Даже не верится, что проскакали целых девять лет… Помню, в пятом классе к нам пришел десятиклассник Борька-хоккеист. Мужик мужиком: бас, рост, плечи! Даже в голову не придет, что он — школьник…
— Теперь мы — десятиклассники, чудно, правда? — оживилась Вика.
— Ага, и какой-нибудь заморыш из пятого «а» то же думает про меня, как я — про Борьку… Эх, деньки мои отлетные, на следующий год уже в институт поступать. Давай, Максимка, рванем в ветеринарный? Во-первых, конкурс слабый, а во-вторых, частенько собак и кошек мучили, теперь лечить будем.
— Я не мучил, — сказал Максим. — Мне бы к технике поближе, в реле да шестеренках поковыряться.
По фарватеру плыл белый теплоход. На борту чернели квадратные буквы «ВОЛГА — НЕФТЬ». По палубе шел матрос в тельняшке и под тихий стук судовых двигателей нес на плече швабру. Путь его неблизкий, Максим подумал: «Целая беговая дорожка, метров сто!»
— Поесть бы, — сказал Колька. — Лето наступает — целыми днями голодным ходишь. Этак можно вообще отвыкнуть от еды. И слать письма родным с того света.
— Это остроумно, — сказал Максим.
Матрос уронил швабру — отчетливо звякнула ручка, будто телефон-автомат проглотил монету.
— Наверное, палубу будет мыть, — предположила Вика. — В Ленинград держит курс.
— Ага, мимо Эрмитажа поплывет, — отозвался Колька. — Надо бы съездить, давно не были. Он стоит, а мы не пользуемся.
— Пользуются чем-то другим, — рассердилась Вика. — К Эрмитажу это слово не подходит.
Вода в озере стала убывать, быстро отступая от берега, — теплоход забрал ее винтами и отбросил Далеко назад. Сейчас он пройдет еще немного, и косые волны вернут воду на прежний уровень.
Друзья увидели, как за скоростным катером на лыжах мчался их знакомый — Сережа Панкевич. Он ловко прыгал по волнам, почти не касаясь воды, чуть сгибая колени. Вслед за ним из-за каменной гряды показались три байдарки. Шли они против течения, их желтые весла были похожи на крылья мельницы.
— Ты больше не ходишь? — спросил Максим.
— Ходил бы, да тренер с сигаретой увидел — пижоном обозвал и сказал, чтобы, пока не осознаю, и близко не появлялся. Терпеть не может курильщиков. Считает, что большей человеческой глупости, чем курево, не бывает. Ничего, недельку покручусь, а там приду, он зла не помнит… Кто там у вас на Алтае?
Что Максим знал о далеком Алтае, о родственниках, которые проживали там давным-давно? Почти ничего. Дедушка Степан погиб на войне, бабушка Вера уже после войны умерла от воспаления легких. Оставалась у матери на Алтае лишь тетка Евгения, которую Максим никогда не видел. Но не только из-за тетки мама стремилась туда — там была ее родина. Он так и ответил Кольке:
— Мамина родина. — И, немного подумав, спросил: — Сам ты куда-нибудь едешь?
Колька долго молчал, сопел, хлопал ресницами, будто не слышал вопроса. И вдруг привстал на песке, вгляделся в озеро.
— Поехал бы, да матерь велит, чтобы на зимнее пальто себе заработал. Договорилась с каким-то деятелем на хлебозаводе, он меня возьмет за сто рублей вагоны с торфом разгружать. Я, в отличие от некоторых, без отца живу, надо матери помогать, — говорил Колька и будто насмехался над другом.
— Ладно, деятель, идем купаться?
— Не, на пустой желудок ноги судорога сводит.
Максим и Вика вошли в воду и поплыли.
Колька, насвистывая марш, смотрел на друзей. Те доплыли до бакена, взобрались на него, несколько минут сидели рядом, смеялись, а затем нырнули в глубину и, борясь с течением, направились к берегу.