— Вика-а! — закричал с лодки Кирьяныч. — Иди попробуй с аквалангом!
Вика встала на дно и, что-то сказав Максиму, пошла к лагерной купальне. Максим недолго шел за ней, и Кольке показалось, что он упрашивал Вику остаться, не ходить…
Когда Максим вернулся, Колька стоял уже одетый. Нацепив темные очки, смотрел, как Вика приближалась к лодке с аквалангистами. Обошла красную металлическую ограду и, наступив на что-то твердое, долго скакала на одной ноге.
— Зачем ей акваланг? — спросил Колька. — Вам же ехать надо, неужели она не понимает?
— Это ее личное дело… Обещала, что явится вовремя.
Они пошли вверх по пляжу. Миновали пионерлагерь — самое веселое, шумное место на берегу. За невысоким забором суетились мальчишки, пытаясь запустить воздушного змея, а девочки орали в беседке давно вышедшую из моды: «Миллион, миллион, миллион алых роз…» Прошли мимо старой и новой водокачек и под широкими лапами береговых сосен направились к эллингу.
— Не нравится мне этот Кирьяныч, — поморщился Колька. — Раньше он не был таким, а в институт поступил — такое из себя корчит. Прямо не человек, а вице-адмирал! Не, раньше он был другим.
— Правильно делает, — сказал Максим. — Без дисциплины в его работе — каждый день одни штаны лишние будут — только успевай оркестр заказывать.
— А Вика? Вместо того чтобы в такой день с тобой быть — как-никак с вами едет! — она с ним осталась, — гнул свое Колька. — Ей бы это было приятно, если бы ты, как она?
Максиму было тяжело это слышать, слова друга задевали за живое, и после некоторого молчания он сказал:
— Пускай попробует с аквалангом. Она первая из девчонок, кому он разрешил. Я сам просил…
— Понятно! — стукнул себя по лбу Колька. — Все дураки ужасно рассудительные и благородные. Уведет Кирьяныч твою Вику, предрекаю. У него злой глаз, я видел.
Максим усмехнулся, приставил ладони ко лбу, посмотрел в озеро.
— Не болтай. Вика не коза, чтобы ее можно было увести.
— Эх, Максим, я ж не за нее, я за тебя волнуюсь. Ничего ты не понимаешь в друзьях.
Максим не ответил, лишь прибавил шагу.
За эллингом открывался канал. Вырыл его отец Максима. Здесь же, на канале, Максим научился управлять экскаватором. Раз посидел в кабине за рычагами, другой, третий; поговорил с отцом: то покажи, про это расскажи, а это что, а это как, и пошло-поехало как по маслу. Даже отец удивился, что работает сын не хуже настоящего экскаваторщика — вот какой каналище вместе прошли. Теперь оставалось вырыть ковш, в который по каналу из озера будут приходить на стоянку яхты и катера.
— Сложно рычагами управлять? — спросил Колька, показав на экскаватор. — Дай как-нибудь попробовать, ладно?
— Постой, — перебил Максим. — Где Петька?.. Эй, Леша, почему экскаватор не работает? — крикнул он полуголому бульдозеристу, который, склонившись до земли, пристально разглядывал внутренности своей машины. Наконец выпрямился, полез в кабину. Бульдозер стронулся, повизгивая шестеренками, направился к эллингу.
Из дверей эллинга вышел толстый мужчина в резиновых сапогах — боцман водно-спортивного клуба, — поднял руку, остановил бульдозер. Из кабины высунулся недовольный бульдозерист:
— Что такое, Флягин? Ты вникни, почему путь преграждаешь?
Колька тронул за плечо друга, деловито посоветовал:
— Шел бы ты домой, Максим, а то если эти гаврики — Петька и Мишка — не вышли на работу, не уехать вам, не получится: упросят твоего батю работать. Бери Вику и валяй.
— Погоди. Неужели он собирается боны спускать только трактором?
— Остепенись, Леха, не дело это — боны без катера ставить, — говорил в это время боцман и показывал кулаком в сторону озера. — Было уже, разве не помнишь, когда трактор утоп…
— Скажи это своей бабушке, — хохотал Леха. — Вникни, Флягин, я не только боны, я Эйфелеву башню могу посередине озера поставить. Работать надо! А не хочешь — упрашивать не буду, найдется дело поважнее!
Боцману пришлось отступить. От его начальственного тона не осталось и следа. Отойдя на шаг, он махнул рукой:
— Ну, давай, Лексей Митрич. Только осторожней.
— Не разрешайте ему! — подбежал Максим. — Он их переломает своим бульдозером. И сам потонет.
Рядом оказался Колька, схватил Максима за локоть:
— Твое какое дело? Что ты нос суешь куда не просят? Хочешь врага нажить?
— Отстань! — крикнул Максим и направился к боцману. Он хотел убедить, упросить боцмана, чтобы тот запретил Лехе заниматься бонами без катера. Боцман обернулся, обиженно взглянул в глаза мальчишке:
— Молчи, Максимка!.. Прав, а молчи. Ты ведь не знаешь, какого труда нам стоило выбить эту машину. Если и сегодня не сделают, то когда? Лыжная секция неполноценную работу ведет из-за того, что боны не поставлены, тренер жалобу писал…
— Чепляй, Флягин, што трепаться? — заревел Леха и сдал назад.
Когда громадный бон на двух толстых, заваренных по концам трубах прицепили наконец к бульдозеру, тот еле сдвинулся с места. Гусеницы буксовали, вгрызаясь в землю, тяжелая машина дрожала будто под током высокого напряжения. С горы бульдозер пошел легче, а сойдя с песка, легко заскользил к воде.
Точно так же он стащил в воду остальные боны. Затолкал их ножом в озеро, скрываясь почти по кабину в глубине.
К дамбе сходились праздные люди — каждому было любопытно взглянуть на необычную работу бульдозериста.
Оставался последний бон. Лежал он далеко от эллинга, на правом берегу канала. Тащить его сначала в гору, на берег, обогнуть канал по берегу, а уж затем спускаться с ним к воде. Но Максим был уверен, что Леха в гору бон не потащит, а постарается сплавить его по озеру.
— Этот фокусник додумается канал со стороны фарватера обойти, — сказал он Кольке. — И завязнет по самые уши. Эх, жаль, отца нет, он бы отца послушал.
— Брось ты, будет он слушать, — отмахнулся Колька. — Он же теперь на сцене, одних зрителей сколько собралось! Таких, как Леха, только в цирке показывать: выполз на манеж, и уже смешно.
Максим помчался в конец дамбы. Заметив, что Леха смотрит на него, закричал:
— Иди в обход, к эллингу, здесь утонешь.
— Пройду, — отозвался тот и двинул трактор по воде, в озеро.
— Леха, вернись! — кричал Максим, спрыгнув в воду. — Я сам копал, я знаю, тут ямы!
— Эй, парень, уйди, — кричали с дамбы. — Уходи, малец, пока не поздно!
Леха и не думал останавливаться. Белозубо и весело улыбаясь, он тарахтел к Максиму, вскинувшему руки над головой. По дамбе уже мчался Колька, собираясь прыгнуть другу на помощь. Не успел. В последний момент Максим кинулся в сторону и отплыл кролем.
Бульдозер, прижимаясь к дамбе, шел в конец канала. Путь был свободен. Вот он повернул влево, обогнул канал и двинулся на правый берег. Столпившиеся на дамбе зрители аплодировали — так красиво это выглядело со стороны: бульдозер, погрузившись в воду, словно амфибия, мощно преодолевал глубину. Вдруг его правый борт резко накренился, зад осел, и вода хлынула в кабину.
Леха пробовал дать задний ход. Гусеницы буксовали, машина садилась глубже и глубже.
— Вперед рули и вправо, вправо! — закричали с дамбы.
— Не слушай, наоборот, левей надо и назад! — раздался другой голос.
Сидя по пояс в воде, Леха непрерывно дергал рычаги и слушал то тех, то других. Но бульдозер только глубже погружался в воду. Наконец горе-водитель выбрался из кабины и, по-бычьи склонив голову, уставился на беспомощную машину. Ничего не придумав, обернулся к дамбе и, отыскав глазами боцмана, закричал:
— Балда! Нужно было впереди меня идти. Ну, олухи, утопили! Что я теперь начальству скажу?
— Скажи своему начальству, что ты и есть главный балда, — огрызнулся боцман.
— Идем отсюда, смотреть противно, — дернул друга за рукав Максим. Он чувствовал, что готов разреветься от жалости к такой сильной и такой беспомощной теперь машине. Он гладил на теле мокрые брюки и рубашку — выжимал из них воду.
Колька не пошел за ним. Подал на прощание руку:
— Тут расстанемся, я провожать не буду. Вон какие события, в кино не увидишь. Будет время — напиши, мне еще писем никто не присылал. Хочешь, Вику подгоню, а то провозится с аквалангом и опоздает… Не засосало бы, — кивнул он на трактор, — вишь как накренился.
Максим понял, что это событие захватило Кольку целиком. Пожал ему руку и пошел по дамбе к берегу. На самом верху оглянулся: нож бульдозера торчал из воды, а из открытой кабины, покачиваясь на мелких волнах, выплывало черное кожаное сиденье.
Максим стоял у окна. За дорогой поднимался пятиэтажный дом из белого кирпича. На третьем этаже, на голубом балконе прислонились к стене старые Викины лыжи — одна черная, другая красная. Рядом — старая детская коляска, в которой Григорьевы хранили картошку. Дверь с балкона в квартиру была открыта, и ветер старательно заталкивал край желтой шторы в комнату, а затем рывком выхватывал ее назад, на балкон.
«Где Вика, может, передумала ехать?.. Нет, не может она передумать, не такая. Зря ушел без нее, надо было подождать, позвать…»
Распахнув окно, выглянул на дорогу, что шла через лес к озеру. У школы двое пацанов качаются на качелях. Возле асфальтированной ленты шоссе, в тени рябины спит бездомный Шарик, видно, в столовой объедками накормили. Когда Шарик хорошо поест, всегда спит на обочине, а то и прямо на дороге, и тяжелые грузовики объезжают его.
Вика любит Шарика, всякий раз носит ему что-нибудь вкусное. Она даже хотела взять его: привела домой, устроила постель, накормила. Шарик поел и улегся спать. Но долго ему блаженствовать не пришлось: вернулась с работы мать Вики и, увидев собаку, стала ворчать: «Нам только Шариков не хватало, только грязи!..» Шарик, услышав такие слова, поднялся и направился к двери. Подняв на Вику глаза, тихонько заскулил: мол, открывай, Вика, выпускай, не хочу я, чтобы из-за меня на тебя ворчали. К тому же я вольный пес, мне к домашней обстановке еще привыкать надо, а это, как ты сама видишь, дело непростое и для нас, собак, хлопотное. Лучше ты приходи ко мне на улицу, там столовая есть, где часто вкусными щами кормят, там простору много и никто не заругает…