И Вика приходила. Вместе с ней стал приходить Максим. С Шарика и началась их дружба, и каждый в школе и в поселке знал, что Вика дружит с Максимом. Знали и родители Вики и Максима и были рады дружбе своих детей…
Когда Максим предложил Вике поехать в Сибирь, на Алтай, Вика сказала, что поговорит дома и если ее отпустят, то она поедет.
Случилось так, что родители Вики достали путевки в какой-то южный санаторий и, не раздумывая, разрешили дочке поехать на Алтай. С радостью дали ей денег на дорогу, на питание и даже благодарили мать и отца Максима, что они согласны взять их дочку с собой…
В комнату вошла мама, ласково спросила:
— Сынок, ты все собрал? Никуда твоя Вика не денется. Лучше проверь: все ли свое собрал? Иди к отцу, скажи, чтобы не забыл зубные щетки.
«Уведет Кирьяныч твою Вику», — неожиданно вспомнились Колькины слова.
— Ты был на берегу? — спросил отец.
— Да. Но лучше бы не был. Там Вахрушев бульдозер утопил. Теперь стоит в воде, будто подводная лодка, только крыша видна.
Отец поднял на табурет сумку, стал копаться в молнии.
— Этот Вахрушев думать не горазд. Руки у него действуют поперед головы. Научись он думать, ему бы цены не было.
— Кто его знает, — сказал Максим, не склонный теперь ни думать, ни говорить о Вахрушеве.
— Точно тебе говорю. Еще хорошо, что на тракторе сидит, а не водит, к примеру, самолет. Его Денисов предупредил, что переведет в слесаря… Глубоко засел?
— По крышу. И Петька почему-то не работает. Экскаватор клюнул ковшом землю и стоит, холодненький.
Отец застегнул молнию, посмотрел на сына — ждал еще каких-то слов. Максим молчал. Тогда он вышел в прихожую, стал накручивать диск телефона.
— Алло, Николай Иваныч? Привет! Вдовин к тебе прорвался… Что мой пацан говорит, будто экскаватор стоит? А кто ковш роет?.. Вчера вечером?.. А с Мишкой что?.. И он тоже? Ну дела-а…
Некоторое время отец молчал, казалось, он положил трубку. Но вот снова заговорил. Максим почувствовал, как похолодело у него в груди: понял, что Денисов просит отца не уезжать.
— Не могу, Николай Иваныч, перед женой неудобно. К тому же сын с нами едет и его одноклассница, дочка Григорьевых. Билеты в кармане, скоро вылетаем… Какие там памятники, Николай Иваныч? У меня этих памятников по всей области знаешь сколько? Что ни дом, то и памятник! В общем, не проси, дорогой, не могу…
Положив трубку, отец вернулся к сыну, позвал жену.
— Так поняли, почему Петька и Мишка не работают? Вчера кто-то из города к Мишке на новой машине приехал, ну и понеслись обкатывать. У Черной речки не справились с управлением и загремели в кювет. Шоферу ничего, а эти двое в больнице: у одного ключица сломана, а у другого сотрясение мозга. Оказывается, и в пустой голове сотрясение бывает… Денисов просит меня остаться.
— Вот еще новости, — взглянула мама на сына, будто искала поддержки. — Разгильдяев приструнить не может, а только за счет хороших работников выезжает. Начальник, а совести не имеет.
— При чем тут совесть? — спросил отец, пытаясь засунуть под ремень чемодана свежую «Неделю». — Работать некому, техника простаивает. И ковш позарез нужен… Все собрали?
— Да, все, — сказала мама. — Хотя потом окажется, что все-таки многое забыли… Сынок, где же Вика? Сейчас тетя Катя прощаться придет, а ее нету.
— Была на берегу.
— Так беги за ней, позови. Может, обиделась на что, передумала?
Ему не хотелось говорить о Вике. Он сам не знал, почему ее нет. Мысленно он видел ее с аквалангом, опустившуюся на дно. А Кирьяныч, склонившись над водой, кричит ей: «По ограде иди. Держись руками, у тебя положительная плавучесть».
— Отец, накрывай на стол. Пообедаем и — в путь. Ой, даже не верится, что на Алтай летим. Изменилось многое там… Увидим Катунь, Бию, Телецкое озеро, Чуйский тракт! Вот где облепиха растет! По сторонам дороги облепиховые кусты, будто янтарем разукрашены. Облепиха — самая полезная на свете ягода, из нее лекарства делают.
Мама была счастлива. Она теребила пальцами рукав белой кофточки и поминутно поправляла над ухом волосы.
— Почти двадцать лет не была на родине, двадцать лет! Разве такое можно выдержать? А в мыслях не расставалась ни на один день. И Вот едем!..
В прихожей позвонили.
— Вика, наверно, — сказала мама радостно. — Иди, сынок, открывай.
Оказалось, пришла соседка тетя Катя. С порога спросила:
— Ну, готовы, что ль?
— Готовы, готовы, — захлопотала мать, приглашая всех к столу. Пообедали скоро, по-дорожному. Тетя Катя, хоть и любила спеть за столом, на этот раз не запела — некогда и не то настроение.
Присели «на дорожку», помолчали и поднялись. Отец передал тете Кате ключи от квартиры — поливать кактусы. Максим пожал ей руку, а мама на прощание поцеловала соседку в щеку.
На платформе в ожидании электрички время тянулось медленно. За железнодорожной линией малолетние «стрелки», полузакрытые редкими кустиками лозы, тренировались попадать камнями в блестевшую на солнце консервную банку, что стояла в отдалении на кирпиче, — вот попали, и банка с грохотом слетела с кирпича.
— Ах, Вика-Вика! Пропадет билет, ну что за девчонка? — переживала мама. — Столько времени собираться и в самый последний момент передумать… Не верю, не верю, что она опаздывает, просто в самую последнюю минуту решила не ехать.
— Мам, хватит о ней, — попросил Максим. Ему казалось, что родители жалеют его.
И тут донеслось:
— Макси-им!.. Тетя Лида-а!..
Она мчалась к платформе, а на переезде уже звенел звонок и мигали красные огни.
— Не успеет!..
Максим поставил сумку, бросился навстречу.
— Успела! — радостно кричала Вика. — Думала, не успею, а все-таки успела!.. Простите, пожалуйста, за опоздание, я так торопилась.
— Успела, — подтвердил Максим счастливым голосом и забрал у нее легкий, в мелкую клеточку, чемодан.
— Прости, Максимка, задержалась я с этим аквалангом. Так интересно было, даже представить невозможно!.. Ой, электричка, бежим!..
Максим проснулся необычайно рано — показалось, кто-то позвонил в дверь. Прислушался: так и есть, снова звонок. Встал, открыл.
Вошел Денисов.
— Ты один? А где родители?
— Вы же знаете, мама и папа вчера улетели. И Вика Григорьева.
— Значит, батька твой не захотел нас выручить? Что ж, наверно, он прав, у него отпуск. Ладно, пока…
— Отчего ж не захотел? Надо — значит надо.
— Не уехал?! — радостно закричал Денисов, врываясь в комнату.
— Да нет, уехал. А меня оставил.
Денисов прищурился, будто от дыма, усмехнулся через силу:
— Велика радость. Нам экскаваторщик нужен.
— Я и буду экскаваторщиком. Да вы проходите, Николай Иванович, я вас индийским чаем угощу, — заторопился Максим, боясь, что Денисов не дослушает и уйдет.
Денисов нехотя прошел в кухню, присел к столу. С сожалением посмотрел на сына экскаваторщика, притворно-весело заговорил:
— Шутки, Максимка, мне тоже иногда удаются. Бывало, как разойдусь — ого-го!.. Теперь у меня самое время для шуток. Петька и Гришка в больнице манную кашу жрут — экскаватор стоит. Дамбу нужно плитами укреплять, чтоб не смыло ее в канал, бульдозер вытаскивать, пока совсем не засосало, а то потом его скорей пополам разорвешь, нежели вытащишь; землю на очистные сооружения возить, а работать некому.
Еще он говорил, что таких, как Петька и Гришка, судить надо, а не лечить. Что ими по их неимоверной глупости оставлен рабочий пост. Или, в крайнем случае, безжалостно штрафовать, чтоб они с такою легкостью не гробили собственное здоровье, которое получено ими на всю жизнь прежде всего для работы. Уж во всяком случае не помещать их в больницу и не оплачивать дезертирскую болезнь.
— Я бы их поведение, Максим, квалифицировал как поведение самострелов в военное время. Знаешь, кто такие самострелы?
— Знаю, те, кто легко ранили сами себя, чтобы отправиться в госпиталь.
Максим радовался, что Денисов остался — удостоил его разговором. Теперь важно не сбиться на мальчишество, держаться с ним солидно, как подобает мужчине.
— Зачем же вы размахнулись так широко, если не под силу?
— И ты размахнешься, если необходимость потребует. Люди, конечно, есть, да не все толковые. Однако других людей мне никто не даст, надо с этими работать. Ты скорее вырастай! Нам позарез нужны надежные ребята.
Максим поставил чайник на газ и слушал Денисова. Было видно, что заботы вконец одолели этого человека. Казалось, он старился на глазах, морщины побежали, будто трещины по стеклу. А взгляд сухой, напряженный.
— Между прочим, я еще в декабре паспорт получил, — важно произнес Максим. — Паспорт, как вы сами понимаете, не зря дают.
— И что же?
— Другие в мои годы полками командовали. В школе нам об этом все уши прожужжали. А мы — то фартучки шить, то на грядках копаться. Фу, тьфу!
— Эх, Максимка, там какое время было!..
— Вот именно, а все равно доверяли.
Денисов, размешивая сахар в стакане, думал. И все, о чем он думал, произносил вслух:
— Мне бы всего парочку деньков, ну, три-четыре, от силы. Там Козлов приедет, я бы Козлова попросил… Не работает экскаватор — нет земли. Нет земли — стоят машины. Стоят машины — стоит дело на очистных… Как тебя посадишь, меня ж за это…
— Николай Иванович, тем более три-четыре дня — это ж пустяк! — закричал Максим, позабыв, что нужно держаться «солидно, как подобает мужчине». — И начальство ваше не успеет заметить, вот увидите. А там я возьму билет на самолет и махну к своим, прямо на Алтай!.. Ну, Николай Иванович, не зря же я остался?!
Денисов продолжал звенеть ложкой в стакане, хотя сахар давно растаял. Глядя на него, Максим вспомнил, как вчера с матерью, отцом и Викой ехал в аэропорт. До Ленинграда молчали. Вика, намаявшись с аквалангом, спала, положив голову на плечо матери Максима. А когда сели в аэропортовский автобус, отец неожиданно рассмеялся: