– Согласны, – повторили остальные.
– От этой дани, к которой мы склоним всех богатых римлян, – говорил Флавиан, – будут освобождены только весталки, молитвам которых мы поручаем наши печали и обиды.
– От этой жертвы, которой требует от нас родина, – отвечала Фауста Авзония, – никто не может освободить римлянина, обладающего такой суммой. Мой управляющий завтра вручит консулу десять миллионов.
Сенаторы взглядом, полным уважения, поблагодарили весталку.
А она, выпрямившись на софе, продолжала:
– Когда мужи советуются, женщины должны стеречь домашний очаг, но домашний очаг весталок – это Рим, который заменяет нам мужа и детей. Нас нельзя обходить, когда нашему домашнему очагу грозит опасность. Советуясь о делах отчизны, вы, славные отцы, обыкновенно забываете о том, что сердце женщины часто оказывает хорошую услугу разуму мужа. Позвольте же и нам принять участие в вашей работе, чтобы решительная минута не захватила римлянок неподготовленными. И они должны знать, что пришло время, когда Рим требует жертв не только от своих сыновей, но и от дочерей. И женщины страдают, когда их мужья подвергаются опасности.
– Что мы ценим высокое значение помощи наших жен и дочерей, – отвечал Флавиан, – об этом свидетельствует ваше присутствие, святые жены. В руки ваши мы отдаем сердца римлянок. Сделайте так, чтобы их сердца не были объяты тревогой, когда отечество потребует от них жертв.
– Атриум Весты победит или погибнет вместе с вами, славные отцы, – отвечала Фауста Авзония.
Когда она говорила это, на ее лице появилась такая решимость, что никто не сомневался в правдивости этого обещания.
И снова сенаторы благодарили ее взглядами, полными уважения.
Обратившись к ним, Флавиан продолжал:
– Благодаря вольным франкам, неспокойный дух которых до сих пор удерживает Арбогаста, мы имеем достаточно времени, чтобы приготовиться. И готы Феодосия, ослабленные войной с Максимом, воспротивились бы против немедленного выступления. Поэтому нет причины опасаться внезапного нападения. Прежде чем Арбогаст не усмирит франков, а этого раньше весны быть не может, и Феодосий не склонит готов к новому походу, мы сможем вооружить всю Италию и купить мечи нескольких германских племен, кочующих по другую сторону Дуная. Тем временем надо обратить особое внимание на деятельность Фабриция и мешать исполнению его приказаний, не щадя денег. Легионы, расположенные в Италии, в случае преждевременного взрыва ненависти нашего народа не должны подпасть под влияние распоряжений воеводы. Его христианское рвение, если мы не ослабим его силы, может нас принудить к неосторожным поступкам. Кто из вас, славные отцы, пожелает наблюдать за этим галилеянином?
– На беседах Валерия я всегда встречал начальников римского гарнизона, – заметил Симмах.
– Я сделаю все, чего вы от меня ни потребуете, славные отцы, – отозвался сенатор Валерий.
– А теперь, – продолжал Флавиан, – когда мы знаем, куда идем, нам остается только выбрать начальника, воля которого была бы для нас единственным и высшим законом. Когда народ точит мечи, распоряжаться должен один, чтобы эти мечи разили метко и быстро. Война не терпит проволочек и долгих размышлений. Победа благоприятствует смелым.
Едва он успел замолчать, как из уст у всех вырвалось одно имя:
– Флавиан!
– Веди верных детей Рима, – сказал Симмах, – когда судьба приказывает им защищать свои права на поле брани. Ты поведешь их к победе и славе.
– Я поведу к победе и славе! – воскликнул Флавиан.
Он поднялся с кресла, взял полу тоги и, опустив ее к земле, сказал торжественным голосом:
– От имени вашего, славные отцы, и от имени римского народа я объявляю христианским императорам борьбу не на жизнь, а на смерть. Если я не сломлю их гордыни, то к вам вернется только мой прах.
В это время произошло что-то необычайное. Одна из ламп, стоявшая на высокой бронзовой подставке, заколебалась без всякой причины и упала на мозаичный пол. Фитиль тлел некоторое время, потом вспыхнул и угас у самых ног Флавиана. В зале воцарилась гробовая тишина. Сенаторы в ужасе переглядывались друг с другом. Фауста Авзония вскочила с софы и стала позади дяди, как бы желая защитить его от неожиданного удара.
Флавиан с минуту смотрел растерянным взглядом на разбитую лампу, потом с натянутой улыбкой сказал Симмаху:
– У тебя неловкие слуги, Квинт. Если бы мы были суеверны, то в этой случайности увидели бы предостережение.
Симмах пробормотал что-то несвязное. Падение лампы было действительно неблагоприятным знаком для него и всех собравшихся, знаком, предостерегающим Флавиана. Последние римляне так же, как и суеверные соратники царей, верили в гадания по внутренностям животных и по полету птиц, боялись необъяснимых звуков и следовали разным таинственным указаниям.
Юлиан Отступник, образованнейший монарх и знаменитый писатель своего времени, одаренный критическим и полемическим даром, воскресил все гадания и мистерии цветущих времен язычества. Он сам перед каждым важным делом советовался с «сокровенною силой» и в тиши ночной поверял ей свои невзгоды.
Сенаторы поникли головами, как зрелая нива, над которой пронесся внезапный вихрь. Глаза всех старательно избегали встретиться с разбитой лампой…
– Что ж, за победу над галилеянами я не пожалею сложить свою голову на поле славы, – медленно проговорил Флавиан. – Земля, пропитанная кровью наших врагов, будет для меня лучшим ложем, чем носилки из слоновой кости. А теперь, отцы, разойдемся, и пусть каждый из нас помнит, что нам с этих пор нельзя терять ни одного часа.
Сенаторы возвращались домой пешком, без сопровождения слуг. Когда они прощались перед дворцом Симмаха, из-за угла противоположного дома показалась какая-то темная фигура и тихо прошла мимо них, шатаясь и отчаянно жестикулируя. Ни один из сенаторов не обратил внимания на пьяного, а он пристально присматривался к ним из-под капюшона коричневого плаща.
Это был Симонид, шпион воеводы.
Констанций Галерий и Кай Юлий, которые жили на одной улице, долгое время шли молча. Важность минуты лишила их охоты вести разговор. Они шли по пустым улицам, задумавшись, приводя в порядок впечатления минувшего дня. Они знали, что восходящее солнце не найдет Рима таким, каким оно видело его вчера при закате.
– Я боюсь щепетильности Арбогаста, – начал снова Констанций. – Варвары очень редко нарушают данную присягу.
– На упорство щепетильности есть хитрость, – отвечал Кай. – Надо будет возбудить гордость Арбогаста.
– В лесах Аллемании одной хитрости недостаточно, и потому я не отпущу тебя одного к Арбогасту, а поеду с тобой сам, чтобы в случае надобности быть твоей рукой. Не удерживай меня, не отговаривай… В Риме, где бодрствуют Симмах и Флавий, я лишний, а тебе могу пригодиться в дороге.
– Это очень тяжелая дорога, – заметил Кай.
– Тяжела для тебя, не особенно сильного, а не для меня, который легко переносит всякие неудобства, – ответил Констанций. – Не упорствуй, потому что я не изменю своего решения. Пусть и я послужу по мере сил и возможности нашей общей родине.
– Достоинство римлянина становится тяжестью.
– Гражданские обязанности никогда не были особенно приятными, но, однако, наши предки исполняли их охотно.
– Коль скоро ты этого особенно желаешь, то я принимаю с благодарностью твое предложение. Завтра перед заходом солнца будь готов в дорогу.
– Я не задержу твоего отъезда.
– Возьми с собой полный кошелек, потому что нам придется, может быть, поехать в Виенну, а при цезарском дворе не разговаривают с людьми, которые приезжают с пустыми руками. И я тоже открою свой сундук.
Они приближались уже к дворцу Квинтилиев.
Заспанный глашатай взял у Кая Юлия тогу и зажег восковую свечу, чтобы проводить его до спальни. Но на пороге залы и господин и слуга остановились в изумлении. Сквозь занавеску, висящую на двери кабинета, куда, кроме хозяина, не позволялось никому входить, пробивалась полоса света. Кто-то, видимо, воспользовался отсутствием Кая Юлия и пробрался в музей римских древностей. Кай Юлий при мысли, что незваная рука коснется этих любимых сокровищ, покраснел от гнева. Тихо, на пальцах, чтобы не спугнуть дерзкого вора, он подошел к занавеске и быстро отдернул ее. Но зрелище, представившееся его глазам, погасило в них огонь гнева и вызвало добродушную улыбку.
У стола, положив голову на книгу, спала Порция, видимо, утомленная чтением. Пред ней лежала большая кукла, а у ее ног, свернувшись в клубок, спала Лидия. Британская собака подняла лохматую голову, но при виде хозяина только замахала хвостом.
Кай Юлий подошел к сестре, наклонился и поцеловал ее в шею.
– Порция! – позвал он ее мягким голосом.
Девушка проснулась и уставилась на него бессознательным взглядом. Но, узнав брата, она весело рассмеялась.
– А мне приснилось, что подожгли храм Юпитера Капитолийского, – сказала она, хватая брата за руку. – Правда, какой ужасный сон?..
– В голове моей сестренки бродят печальные мысли, – отвечал Кай, – если ей снятся такие страшные сны. С какого это времени дети не спят по ночам? Я вижу, что раньше времени освободил тебя от надзора няньки.
– Я уже не ребенок, нет… нет… Ты увидишь, что я сумею быть римлянкой… А ты все еще смеешься… Ты злой…
Кай Юлий действительно улыбался. Он привык видеть в сестре избалованного, любимого ребенка, с которым никогда не разговаривал о важных делах.
– Ты сумеешь быть римлянкой? – спросил он, присматриваясь к Порции.
– А кем же мне быть? – воскликнула девушка. – Могу ли я быть гречанкой, германкой, сириянкой? О! Как мне больно от твоей недоверчивой улыбки…
Она закрыла лицо и начала всхлипывать.
– Порция! Дитя мое, сестренка милая! – заговорил нежно Кай, обнимая сестру. – Ты знаешь, что я не хотел бы огорчить тебя… Ты меня пугаешь…
– Так почему же ты не хочешь верить, что я сумею быть римлянкой?..
– Ну, верю, верю, верю… Только не плачь…
– Веришь?.. Правда?..