– В лагерь за Номентанскими воротами! Во весь дух! – Он бросил табличку сотнику и выбежал из залы.
Через четверть часа он уже сидел на коне в полном вооружении. Он было поднял меч, чтобы дать аллеманской страже знак к выступлению, как перед воротами дома остановилась золотая колесница.
Он поморщился и осадил назад нетерпеливого коня.
В колеснице был Симмах.
Противники с минуту молча смотрели друг на друга, потом Симмах первый заговорил взволнованным голосом:
– Римский сенат моими устами приветствует воеводу Италии.
Фабриций отвечал каким-то неразборчивым ворчанием.
– К этому приветствию он присоединяет просьбу о снисхождении к справедливому негодованию последователей народных богов – продолжал Симмах. – Ты заслужишь благодарность государства, если удержишь стремительность своих солдат. Одна капля нашей крови, пролитая без нужды, произвела бы восстание, результат которого предвидеть никто не может.
Фабриций хотел ответить, что не боится черни, но, вспомнив наставления Валенса, сказал:
– Я буду охранять только церкви и жизнь христиан. Если твои единоверцы не поднимут руки на храмы Божии и не нарушат спокойствия города, я не обращу внимания на их безрассудную ярость.
Губы Симмаха дрогнули, лоб покрылся морщинами.
– Сенат поблагодарил бы тебя письмом, подписанным всеми сенаторами, если бы ты не раздражал отчаяние римского народа видом войска. Спокойствие восстановим мы сами. Сенаторы и весталки уже успокаивают возбужденные умы.
– Когда город взволнован безумием черни, то мое место на улицах, – резко ответил Фабриций. – Наместник императора не смеет прятаться под безопасный кров, когда области, вверенной его попечению, грозит буря.
– В таком случае я поеду впереди тебя, чтобы отстранить с дороги ненависть моих единоверцев.
– Поступай, как тебе повелевает твой рассудок, – ответил Фабриций и скомандовал: – На Марсово поле!
Мечи стукнули, оружие зазвенело, кони встряхнули головами, и охранная стража воеводы Италии двинулась к главному рынку. Во главе ее ехал Симмах, который сам управлял колесницей.
Не опасение за голову Фабриция заставило римского патриота сделаться щитом для христианина. Если бы дело шло только о ненавистном ему галилеянине, то Симмах без раздумья бросил бы его на растерзание разъяренной толпы, но оскорбление, нанесенное императорскому наместнику, повело бы за собой уличную свалку, которая пока была еще нежелательна ни одному из староримских вождей.
Действительно сенаторы, посланные в Константинополь, привезли ответ, столь решительный и грозный, что Флавиан и Симмах потеряли надежду на мирную отмену распоряжений Феодосия, но прежде чем решиться на вооруженное сопротивление, нужно было ждать результатов посольства Кая Юлия. В Риме до сего времени не было известно ни о пребывании брата Порции в Тотонисе, ни о посредничестве Арбогаста.
Симмах, прикрывая собой Фабриция, спасал своих единоверцев от гибели, потому что преждевременное восстание могло бы уничтожить все приготовления римских язычников.
То, что он поступил с полной прозорливостью человека, который хорошо знает впечатлительность толпы, это обнаружилось в ту минуту, когда стража воеводы начала спускаться с Палатина.
Улицы, битком набитые народом, кишели, как громадные, необозримые муравейники. Над живым морем тел, разогретых лучами уже теплого февральского солнца, поднимался легкий пар от дыхания и испарений.
На улице стоял неумолкающий шум. Он то низко шел над толпой, то вдруг поднимался и со стоном северного вихря крутился над кровлями домов. Фабриций взором вождя окинул враждебное ему скопище и скомандовал:
– Сомкнись!
Голова одной лошади придвинулась к голове другой, солдаты почти касались плечами друг друга. Стража образовала сплошную цепь, сверкающую золотом и серебром. Вместе с тем раздался громкий возглас Симмаха:
– Расступитесь, квириты!
Стоявшие впереди, увидев известного всем сенатора, начали подаваться назад. Имя Симмаха переходило из уст в уста. В густой массе тел мало-помалу образовался узкий коридор, достаточный для проезда его колесницы.
– Расступитесь, квириты! – просил Симмах. – Сложите вашу скорбь к стопам Юпитера. Он отомстит за причиненную вам несправедливость, ибо его гром и молния еще обладают всемогущей силой.
В это время кто-то крикнул:
– Воевода!
Вокруг Симмаха и Фабриция на несколько секунд водворилась такая тишина, как будто внезапная смерть схватила толпу за горло. Тысячи глаз обратились на аллеманскую стражу и в остолбенении глядели на нее.
«Этот дерзкий варвар осмелился своим присутствием издеваться над душевной скорбью римского народа?» – говорили эти изумленные взгляды.
И снова над громадным муравейником поднялся шум, сначала глухой, как ропот далекого моря. Из этого шума выделялись все более и более быстрые и многочисленные восклицания:
– Галилеянин!
– Враг наших богов!
– Варвар!
Эти восклицания, грозные, негодующие, сплетались вместе, пока не слились в один свистящий, страшный крик мщения:
– Убить его!
Из живого моря поднимались обнаженные руки. И в каждой из них сверкал отточенный нож.
Фабриций понял, что его стража, состоящая только из ста человек, не одолеет бешенства вооруженной толпы. Если бы его аллеманы перебили тысячу язычников, их сотрет и уничтожит другая тысяча.
Он мог бы отступить… Время еще было, но гордость солдата удерживала его.
Он наклонился к конской гриве, съежился, как хищная птица, и глядел на разъяренную толпу как воин, привыкший к борьбе со смертью. Первая рука, которая поднимется на него, больше не поднимется никогда. Он сам бросился бы в этот омут, если б не помнил предостережений Валенса. Он будет только защищаться. Лицо его не побледнело, ресницы не дрогнули, глаза не потеряли своего блеска. Только губы его сжались плотнее, и правая рука судорожнее сжала рукоять меча.
Но и Симмах также понял, что от его присутствия духа зависят судьбы Рима. Гибель охранной стражи воеводы Италии навлекла бы на древнюю столицу легионы Валентиниана, а эту минуту язычники старались отдалить до тех пор, пока не будут кончены все их приготовления.
Он дернул коней, откинулся в глубь колесницы и распростер руки, заслоняя собой Фабриция.
– Тогда убейте и меня! – воскликнул он.
Толпа сразу примолкла. Народ видел перед собой только своего возлюбленного сенатора, защищающего воеводу, и заколебался. Руки, вооруженные ножами, опускались одна за другой, шум утихал.
– Убейте и меня! – повторил Симмах, срывая с себя тогу. – Убейте вместе со мной Флавиана, Юлия и всех, которые думают за вас, чтобы мы не видели вашего безрассудства. Сколько раз вам говорили, что могущественнейшей защитой служит терпение. А вы поступаете, как женщина, которая сначала чувствует, а потом рассуждает; вы, как неразумный ребенок, который понимает только то, что его окружает. Мы беспрестанно говорим вам: ждите! А вы безрассудной своей поспешностью уничтожаете дело наших рук. Вместо помощи вы постоянно доставляете нам новые заботы. Тогда умертвите и меня, и Флавиана, и Юлия, и всех сенаторов вашей крови и сами защищайте себя от могущества императоров.
Он распахнул тунику.
– Разите! – восклицал он.
Как масло успокаивает вспененные валы, так его слова усмиряли ярость толпы.
Римский народ знал, что знаменитый сенатор все свои помыслы посвятил делу приходящего в упадок язычества. Если он, Симмах, заклятый враг галилеян, прикрывает собой Фабриция, то, несомненно, это он делает по совету остальных сенаторов и видит в этом цель, которую может открыть публично.
Там, куда доходил голос Симмаха, буря утихла совершенно и сменилась тихим шепотом. Те, кто поспокойнее, объясняли соседям значение слов сенатора.
Только из отдаленных рядов долетали громовые раскаты грозных криков.
– Убить его, убить! – ревела толпа.
Но по мере того, как тихий шепот распространялся и охватывал все больший круг людей, постепенно слабели и крики мести.
– Защити нас перед могуществом императоров, отец отечества! – крикнул какой-то старик.
– Защити нас, защити! – просили ближайшие.
– Скажи, что нам делать?
Симмах поднял руку над успокоившимся народом и заговорил:
– Пока божественные лики Феодосия и Валентиниана украшают штандарты римского войска и смотрят на вас с храмов и общественных зданий, до тех пор вы должны уважать представителей их власти. Пусть никто не скажет, что римский народ насилием и предательством навлек на себя гнев римских императоров.
Он окинул толпу взглядом, который был красноречивее его двусмысленных слов, и спросил:
– Вы поняли меня, вириты?
В толпе снова пронесся тихий шепот, старшие объясняли что-то младшим, мужчины – женщинам.
Народ понял, что решительная минута еще не наступила.
– Распоряжайся нами, Симмах, защитник наших богов, – грянуло со всех сторон.
– Пусть ваши руки ничего не знают о пламени, которое пожирает ваши сердца, – говорил Симмах, усиливая голос.
Он во второй раз окинул толпу многозначащим взглядом и тронулся вперед.
Колесница медленно, шаг за шагом, с трудом продвигалась среди сплоченной массы народа. Толпа теснилась и освобождала дорогу знаменитому сенатору. Вокруг царила такая тишина, что было слышно дыхание людей, стоящих впереди. Римляне отворачивали головы или опускали глаза, чтобы не смотреть на христианские знаки, сверкавшие на шлемах солдат.
Над этой печальной тишиной раздавался только глухой шум колес экипажа, сливающийся с мерным стуком оружия и звоном лат аллеманов. Время от времени слышался голос Симмаха:
– Расступитесь, вириты, расступитесь…
Голос сенатора слабел с каждой минутой. Казалось, что он не требует, не просит, а только изливает свою жалобу.
Симмах ехал с высоко поднятой головой, но лицо его было так бледно, как будто долгая и тяжелая болезнь высосала из него всю кровь. Его седые волосы в беспорядке свесились на лоб, ресницы и губы нервно вздрагивали. Было видно, что гордый римлянин напрягает все силы, чтобы не пасть под бременем гражданских обязанностей. Ни он и ни один из вождей староримской партии даже в минуты отчаяния не допускали, чтобы обстоятельства когда-нибудь могли принудить их защищать разрушителей римских традиций от гнева римского народа.