– Привет твоей светлости приносит твой нижайший слуга, – сказал он слащавым голосом, весь согнувшись в дугу.
Фабриций обернулся. Перед ним стоял Симонид.
– Что тебе надо? – спросил он резко.
– С чем же иным мог бы такой ничтожный червь, как твой преданнейший раб, прийти к такому сильному вельможе, как не с униженной просьбой, – отвечал Симонид, наклоняясь почти до земли. – Я ищу ключ от твоего милосердного сердца.
– Ты хочешь сказать, что ищешь ключ от моей шкатулки. Говори, чего ты хочешь, только короче, времени у меня мало.
– Добрый Пастырь одарил твою светлость не только богатырской отвагой, но и разумом мудреца, око которого читает в душе смертных, как в открытой книге, – продолжал Симонид, не переставая кланяться. – Ты знаешь, господин, что денежки дают бедному уважение людей. Без золота до сих пор никто не был ни добродетельным, ни щедрым, ни…
– Слишком много слов выходит из твоих уст, – прервал его Фабриций. – Ты хочешь денег? Сколько?
Симонид молчал, глядя исподлобья на воеводу. Его косые глаза бегали, брови двигались то вверх, то вниз, руки загребали что-то к себе. Он, видимо, обдумывал цифру, которую хотел потребовать.
– Сколько? – с нетерпением крикнул Фабриций.
– Я трудился всю жизнь как невольник, – начал Симонид, указывая на свою дырявую тогу, – и заработал себе вот это рубище. Старость клонит меня к земле, притупляет взор, обессиливает ноги и руки. Я хотел бы обладать на склоне дней собственным домиком и невольницей, чтобы остаток жизни мог…
Он остановился, неуверенным взглядом посмотрел на воеводу и проговорил дрожащим голосом:
– Сто тысяч сестерций вполне бы обеспечили спасение моей души.
Фабриций насмешливо улыбнулся.
– Почему не миллион, не два, не три? – сказал он. – Дорого ты ценишь свою подлую душу, если требуешь столько, чтобы откупиться от когтей злых демонов. Уйди, глупец, пока мои рабы не показали тебе дорогу на улицу.
Симонид, который до сих пор стоял, покорно согнувшись, медленно выпрямился. Его хитрые глаза сделались злыми, нижняя губа выдвинулась, как у кошки, собирающейся укусить.
– Однако я бы советовал твоей светлости, – сказал он сухим голосом, процеживая слово за словом, – чтобы ты смилостивился над моей грешной душой. И самый маленький червяк может чувствительно укусить самого сильного зверя.
Фабриций был удивлен внезапной переменой, происшедшей в фигуре и голосе грека. Этот бездельник грозил ему, хотел выманить у него деньги. Неужели он знает больше, чем нужно?
– Ты угрожаешь мне? – сказал он, нахмурив брови.
– Я не угрожаю, а только советую, – отвечал Симонид. – Ведь я служил тебе верой и правдой. Без меня ты не узнал бы, по каким дням Фауста Авзония стережет священный огонь идолопоклонников, без моей помощи Теодорих не нашел бы тех молодцов…
Побледневшее, почти синее лицо воеводы, стиснутые губы, нахмуренные брови и глаза, горящие холодным огнем, говорили ему что-то такое страшное, что он затрясся, как будто его охватил внезапный холод. Он хотел бежать – ужас приковал его ноги к земле, хотел звать на помощь – страх схватил его за горло.
С разинутым ртом, с широко раскрытыми глазами он стоял под взглядом Фабриция, парализованный его угрожающим видом.
Несколько минут эти два человека смотрели друг на друга затаив дыхание. Наконец воевода сказал:
– Как человек умный, ты должен знать, что тайны сильных убивают таких ничтожных, как ты. Ты следил за мной и Теодорихом, чтобы заработать деньги для покупки собственного дома и невольницы. У тебя будет самый крепкий дом, и никакая сила не выгонит тебя оттуда…
Грек упал на колени и застонал:
– Я не знаю ничего… Я никогда не знал ничего… И знать не буду… Я лгал… согрешил… Фаусту Авзонию похитили торговцы невольниками… Я их видел… разговаривал с ними вчера… и хорошо их знаю… Смилуйся над бедняком… Такой червь, как я, не может ничего знать… мне никто не поверит… Смилуйся, божественный, бессмертный государь…
И он извивался у ног воеводы.
Но Фабриций продолжал со страшным спокойствием судьи, изрекающего смертный приговор:
– И ты, такой сообразительный, думал, что Винфрид Фабриций отдастся в твои грязные руки, как связанный баран? Ты, такой проницательный, полагал, что я соглашусь зависеть от твоей милости, от милости шпиона и предателя? Как же ты глуп, мудрый грек!
– Смилуйся над своим верным слугой, божественный, вечный, святой господин, – умолял Симонид. – Я ничего не знаю, ничего, ничего…
– Ты скоро будешь таким молчаливым, что силы всего света не вырвут из тебя моей тайны. Минуты твои сочтены.
Симонид оглянулся вокруг. Перед ним была стена, за спиной тянулся сад, над ним стоял воевода с мечом.
Он понял, что ему остается только быстрая оборона.
Сделав вид, что он молится, он осторожно опустил руку за пазуху и вдруг вскочил, ударив стилетом в грудь воеводу. Сталь зазвенела, ударившись о кольчугу, скрытую под туникой.
Симонид произнес проклятие и хотел повторить удар, но, прежде чем он успел поднять руку, его горло стиснули такие ужасные клещи, что кровь брызнула у него из носа.
Фабриций поднял его кверху и душил, не помня себя от гнева. Глаза грека выкатились из орбит, язык высунулся изо рта, хриплое дыхание вырывалось из груди.
Фабриций потрясал им в воздухе, как тряпкой. Кровь Симонида обагрила его белую тунику.
Он еще раз сжал горло грека и бросил его трепещущее тело о каменную стену.
– Пусть пожрет тебя ад, шпион! – прошептал он сквозь стиснутые зубы.
Фабриций кликнул невольников и, когда они прибежали, проговорил:
– Этот пес поднял руку на вашего господина. – И он указал на стилет Симонида. – Я покарал его. Закопать его тотчас же в саду, и пусть память о нем навсегда останется в этих стенах.
Войдя в дом боковыми дверями, он снял с себя окровавленную тунику, умылся, переоделся и удалился в свой кабинет.
Глашатаю, который дремал у порога, он сказал:
– Сегодня я не принимаю никого. Ты можешь идти.
– Начальник канцелярии твоей знаменитости просит о докладе, – сказал невольник.
– Я говорю – никого! – крикнул воевода.
Он сел, обхватил голову обеими руками и мысленно стал вспоминать события последнего дня.
Вчера у него на совести еще не было ни одного пятна. Если он был беспощаден к язычникам, то исполнял только обязанности цезарского уполномоченного.
Сегодня он совершил гнусное насилие, побратался со злодеями, умышленно лгал, жестоко оскорбил несчастный народ и в конце концов убил старика…
Со стены на него смотрел Спаситель.
Фабриций отвернулся, чтобы не встретиться глазами с печальным взором Христа.
– Дорого плачу я за твою любовь, о Фауста! – простонал он, закрывая лицо руками.
IV
Палящее солнце погожего мартовского дня заливало потоками лучей «прекрасную Виенну», которая широко развернулась по обе стороны Роны.
Поэт Марциал справедливо назвал эту старую римскую колонию «прекрасной». Императоры и наместники Галлии украсили свою любимую резиденцию таким множеством церквей, храмов и памятников, что ни один провинциальный город не мог сравниться с Виенной. Ее украшали Юлиан Отступник, Грациан, Максим и Валентиниан.
По примеру государей и их сановники строили великолепные дворцы, бани и театры, выпрямляли улицы, содержали площади и базилики в величайшем порядке.
Над самой рекой, в саду, находилось большое здание, окруженное высокой стеной с острыми железными шипами наверху.
Кай Юлий и Констанций Галерий в утреннюю пору подходили к воротам этой стены. Они шли пешком, без прислуги, одетые в обыкновенные сенаторские тоги, в высоких шнурованных башмаках из белой тонкой кожи.
Два старых солдата, исполняющих обязанности привратников, загородили им дорогу.
– Нельзя, – сказал один из них. – Покажите разрешение графа священного дворца.
– У нас есть разрешение самого императора, – сказал Юлий с иронической улыбкой, сунув в руки сторожей по золотой монете. – Рассмотрите этот пергамент за бутылкой хорошего вина. Там не только имя, но и лик нашего божественного государя.
Солдаты, оглянувшись, быстро сунули монеты за туники и пропустили сенаторов.
Через каждые десять шагов вдоль широкой аллеи, усаженной каштанами, стояли заслуженные солдаты с обнаженным оружием в руках, и каждый из них требовал разрешения графа.
Юлий уже не утруждал себя ответами, он совал направо и налево в грубые руки бородатых солдат деньги с такой ловкостью, точно ничего другого в жизни не делал.
– Я не был бы так искусен, – заметил Констанций.
– Если бы ты пожил подольше в Виенне или Константинополе, то научился бы этому очень скоро, – ответил Юлий. – И я сначала удивлялся бесстыдству этого сброда, а теперь, как видишь, забавляюсь этим.
По мере того как они поднимались вверх, аллея расширялась, соединяясь перед самым дворцом с широким квадратным двором, который кишел людьми разных чинов и должностей.
Невольники в красных туниках, обшитых золотой бахромой, стройные сирийские юноши, безусые евнухи, черные нубийцы с кольцами в ушах, рыжие галльские стрелки сновали из стороны в сторону. Военные высших чинов в серебряных шлемах и латах, опоясанные голубыми, желтыми и красными шарфами; чиновники в длинных шелковых плащах с нашитыми на них драгоценными камнями, суетились перед дворцом, сверкая на солнце всеми цветами, как блестящие жуки.
Белые тоги сенаторов бесследно потонули в этом море ярких красок и ослепительного блеска. Никто не обращал внимания на римских патрициев, у которых не было ни медалей, ни наплечников, ни даже портретов императора. Низший из слуг императора затмевал Юлия и Галерия богатством одежды.
К дворцу вели широкие мраморные ступени, охраняемые с обеих сторон «протекторами» и «доместиками»[12]. Сыновья французских, аллеманских и галльских вельмож, все молодые и рослые люди, нарочно избранные для украшения портика цезарского дворца, внимательно вглядывались в каждого, кто проходил мимо них. Христианские монограммы, выложенные рубинами, искрились на их золоченых шлемах и щитах, желтые шелковые плащи шелестели при каждом их движении.