– Я прегрешил, обезумел, – продолжал Фабриций, – но этот грех – высшая радость моей жизни. Я ставлю его выше рукоплесканий толпы, выше признательности императора, выше…
Он хотел сказать – милости Бога, но остановился, пораженный дерзостью своей страсти.
– Несчастный я, несчастный, несчастный! – жаловался он, ломая руки.
Суровые черты лица Фаусты мало-помалу смягчились.
Этот человек пожертвовал всем, что почитал и любил. Тоска согнула его стройную фигуру, стерла с его лица краски здоровья. Не дерзкого варвара видела перед собой Фауста, а несчастного человека, который страдал из-за нее и для нее.
– Ты одна осталась мне на целом свете, в тебе моя последняя надежда. Твоя любовь может вознаградить меня за гнев единоверцев и снять с моей души черный покров отчаяния.
Фабриций протянул руки к Фаусте:
– Не презирай любовь, она озарит твою молодость золотыми лучами весеннего солнца. Обязанности так трудны, слава изменчива… Одна только любовь дает смертному истинное наслаждение. Будь женщиной и загляни в свое сердце.
Фауста была в эту минуту больше женщиной, нежели сама желала. Она заглянула в свое сердце, и то, что увидела в нем, преисполнило ее страхом: в глубине его она не нашла ненависти к Фабрицию.
Она испугалась самой себя… Блуждающим взором она осмотрелась кругом, словно искала помощи. В спальне царила глухая тишина, нарушаемая только ускоренным дыханием воеводы.
Бежать?.. Но куда?.. Повсюду ее окружали стены темницы. Никто бы не прибежал на ее крики. Она находилась в неволе, в полной зависимости от гнева и милости ее похитителя.
Сладкими словами любви, понятными каждому женскому сердцу, он сковывал ее движения, усыплял ее бдительность.
– Не отталкивай меня от себя, – умолял Фабриций, припав к ее коленям.
Он схватил ее руки, прижал их к своим горячим губам, обнял ее стан.
Фауста хотела подняться, оттолкнуть его, освободиться из его объятий, но по ней уже разлилось пламя любви, пробежал не изведанный еще сладостный трепет и лишил ее силы.
Она закрыла глаза и опустила голову.
Фабриций схватил ее в объятия, как хищная птица схватывает пойманную добычу, прижал к себе, осыпал поцелуями ее волосы, глаза, шею.
– Ты моя, моя, моя! – повторял он.
В его голосе дышала торжествующая страсть.
Он искал устами ее уста…
– Я буду защищать нашу любовь повсюду – перед твоим народом, перед императором, перед Амвросием.
Имя епископа пробудило Фаусту. Она подняла голову, открыла глаза и глубоко вздохнула…
– О боги Рима, о духи моих предков! – прошептала она.
С гневом смотрела она на Фабриция, на свое смятое платье, на разорванную тунику.
Свершилось то несчастье, которое пугало ее в ночных снах. Галилеянин обнимал весталку, а она без сопротивления отдавалась его ласкам.
Она закрыла лицо руками. Сухое, отрывистое рыдание потрясло ее тело.
– Веста!
Фабриций, не отгадывая причины ее отчаяния, еще более раздражил ее своими утешениями.
– Пусть тебя не страшит кара твоих богов, – говорил он. – Возложи на себя знак Креста, и тебя прикроет могущество Бога, более сильного, чем Юпитер, Марс и Венера. Не пугайся давно исчезнувших теней.
Он наклонился к Фаусте, хотел обнять ее, но она быстро поднялась.
– За что ты меня преследуешь? – воскликнула она.
Девичий стыд сразу оттолкнул ее от человека, который с ней обращался как с купленной невольницей.
Фабриций, еще не понимая перемены, происшедшей в ее сердце, продолжал идти по своему ложному пути.
– Выслушай мою просьбу, – настаивал он, – преклонись для моего счастья перед Богом новых народов. Император не предаст христианку в руки язычников. Крещение отворит пред тобой врата вечного блаженства, а мне возвратит душевное спокойствие и прощение моей религии. Обращенная к Христу весталка загладит вину ослушавшегося христианина и воеводы. Я ради тебя сделался заблудшей овцой Христова стада. Твое доброе сердце должно же смилостивиться надо мной.
Брови Фаусты нахмурились, нижняя губа презрительно выдалась вперед. Фабриций говорил с ней так, как будто она была причиной его несчастья. Он считал ее своей собственностью, требовал от нее помощи.
– В чем же моя вина? – спросила она решительным голосом. – Не я поощряла тебя сойти с пути обязанностей. Ты похитил меня, держишь против моей воли и хочешь склонить меня к чувству, которое насмехается над величайшей человеческой силой.
– Твоя покорность выдала мне твою любовь, – возразил Фабриций.
Краска гнева покрыла лицо Фаусты.
– Покорность узника, ошеломленного нападением более сильного противника, никогда не раскрывает тайны его сердца. Ты оскорбил меня своими ласками, не спрашивая, желаю ли я их. Знай, что, если бы хитрые демоны зажгли в моем сердце преступную любовь к врагу Рима, я вырвала бы это непослушное сердце из своей груди и в минуту смерти смотрела бы равнодушно на его трепетание; если бы мои мысли слились воедино с дерзкими вожделениями варвара, я размозжила бы без колебаний свой череп, чтобы в нем раз и навсегда угасло подлое искушение. Я ненавижу тебя, я презираю тебя, варвара, раба своих страстей!
Фабриций в изумлении слушал эти оскорбительные слова. Они своей резкостью и энергией скорее напоминали речь мужчины.
Неужели это была та самая женщина, которая дрожала в его объятиях, с румянцем стыда, с полным подчинением его воле?
Наконец он понял причину перемены, происшедшей в Фаусте: весталка одержала в ней верх над женщиной.
– Творец всего живущего на свете дал смертным любовь, как награду за бремя жизни, – пытался было он еще раз ее убедить. – Зачем ты ради видений прошлого хочешь лишить меня и себя высочайшего счастья?
Он снова протянул руки к Фаусте, стараясь ее обнять, но она вырвала у него из-за пояса кинжал и приставила его острие к своей груди.
– Не приближайся, – крикнула она, – если не хочешь, чтобы кровь весталки пала на твою совесть!
Фабриций в ужасе отшатнулся.
Значит, мучения многих месяцев, тревога последних дней, душевные волнения, угрозы Амвросия – все это напрасный труд. Он пренебрег обязанностями цезарского наместника ради невознагражденной любви, ради видений бессонной ночи?
Фабриций схватился за горло. Его душило бешенство варвара, в котором сопротивление пробуждало свирепость первобытного человека.
Он мрачно посмотрел на Фаусту.
Неужели эта слабая женщина сильнее его? Он принудит ее повиноваться и любить его, поступит так же, как поступил его отец с его матерью.
Он вскочил, бросился к Фаусте, вырвал у нее стилет, схватил ее на руки, как малое дитя, и прижал к себе.
– Ты моя, моей и останешься. Я добыл тебя для себя и никому не отдам.
Он выбежал из дома, передал Фаусту на руки невольницам и крикнул:
– В дорогу!
Потом он подозвал к себе Теодориха:
– Ты поедешь около кареты и будешь смотреть за римлянкой!
Старый аллеман упал перед ним на колени.
– Я просил вас, господин… – вполголоса сказал он.
– Когда мы приедем в Виенну, я отпущу тебя в наши леса.
– Ваши молодые руки лучше защитят римлянку от опасности, нежели мои. Угрозы весталки лишили меня присутствия духа. Я не хочу во второй раз слышать ее страшных проклятий.
– Не раздражай меня!
– Мне страшен ваш гнев, но еще более страшны проклятия, которые пойдут за мной и в могилу. И милосердный Добрый Пастырь не любит людской злобы.
Правая рука Фабриция, уже лежавшая на рукоятке меча, опустилась сразу.
– Выслушай меня, господин, – умолял Теодорих.
– Пусть будет по-твоему. Возьми пятерых человек и охраняй обоз.
В апельсиновой роще было так темно, что люди совсем скрылись в ней.
– Зажечь факел! – приказал Фабриций.
При мигающем свете желтого пламени, смешанного с дымом и раздуваемого ветром, обрисовались неясные контуры четырех экипажей и темные силуэты аллеманов. Солдаты, приросшие к коням, закутанные в плащи с капюшонами на головах, производили впечатление обитателей иных миров.
Пятеро из них вместе с Теодорихом заняли место во главе обоза, остальные окружили карету Фаусты. Две невольницы охраняли весталку.
Теодорих ударил мечом о щит. Аллеманы тронулись, обоз тихо, осторожно двинулся за ними.
Обоз в глубоком молчании тянулся по долине. Солдаты не разговаривали друг с другом, раздавались только стук колес, ударявшихся о камни, и тихий лязг оружия. Кони временами встряхивали головами и храпели, точно испуганные чем-то.
Теодорих напрягал весь слух и зрение. Он забыл о своих опасениях и предчувствиях – он был верным слугой, которому доверена безопасность господина.
Он уже приближался к середине долины, не заметив ничего подозрительного. Вдруг он остановился, соскочил с коня и приложил ухо к земле.
– Донеси воеводе, – сказал он одному из аллеманов, – что на нас идут вооруженные люди.
Когда Фабриций подъехал к нему, он показал на выход из долины.
На фоне ночной темноты вдали сверкало множество движущихся огоньков.
Фабриций приказал погасить факелы.
С затаенным дыханием, не спуская взгляда с огоньков, солдаты дожидались неизвестного неприятеля.
Огоньки шли прямо на виллу, увеличиваясь с каждой минутой.
Теперь при их свете была видна черная масса, впереди которой шла высокая тень. Какой-то всадник вел отряд пехоты.
В эту минуту Фабриций поднес к губам охотничий рог. Скалы и горы огласились громким звуком, леса подхватили протяжное эхо.
Черная масса остановилась.
– Кто осмеливается нарушать спокойствие во владениях воеводы Италии? – громко спросил Фабриций.
С противоположной стороны послышалось:
– Констанций Галерий идет освободить из неволи Фаусту Авзонию.
– Солдат отдаст свою добычу только победителю. Приди и отними Фаусту Авзонию, если тебе жизнь надоела.
В черной массе произошло движение. Пешие люди окружили всадника.
– Какой-то сброд, – шепнул Фабриций Теодориху.
Нападающие, видимо, никогда не участвовали в ночных стычках, и, вместо того чтобы погасить факелы и быстро рассыпаться и этим обмануть неприятеля, они столпились на освещенном месте.