у христианского войска.
– Вижу. Страшно ему одному в долине. Он хороший солдат, только не с нами ему вступать в состязание.
Вдали, на сером фоне готской пехоты, ярким пятном светился золотой всадник, окруженный многочисленной свитой. Он ехал вдоль фронта, останавливался, что-то говорил, и ему отвечали криками.
Арбогаст презрительно засмеялся:
– Эти римляне все только болтают. Болтай себе, Феодосий, а я буду бить. Посмотрим, кто кого переговорит.
В это время с противоположной стороны заиграли буйволовые рога.
– Смирно! – приказал Арбогаст.
– Смирно! – прозвонили рожки и трубы.
– Смирно! – подхватили горы, леса и эхо.
Гайнас уже приближался со своими готами.
Повторилось вчерашнее зрелище.
Готы с удвоенной яростью бросались на франков, франки с удвоенным хладнокровием отражали готов. Два раза Гайнас возвращался на поле битвы, и два раза Арбогаст оттеснял его оттуда.
Баллисты франков, как буря, расстраивали ряды готов, удары их мечей напоминали удары молнии. Лучник попадал в цель без промаха; где останавливался мечник, там в живой стене образовывался пролом.
Гайнас сам взял знамя, его воеводы сражались и гибли вместе с рядовыми; сотники сзади били палками убегавших с битвы.
Ничто не помогало…
Арбогаст подвигался все вперед, а его свободные франки и аллеманы заходили с правого и левого флангов, чтобы выжать остаток жизни из окровавленного тела христианского войска.
В середине долины он остановился. Пусть утомленные солдаты отдохнут, пусть соберут силы для последнего натиска. Надменный враг уже не ускользнет из страшных объятий – у подножия гор стоят галлы Арбитра.
Бдительный воевода не опоздал. Он явился в самую пору.
Феодосий видел, что Арбогаст окружил его со всех сторон, и никакая человеческая сила не освободит его из этой западни. Он погибнет со всем войском, а с ним вместе рухнет в прах и Крест, чтобы никогда не подняться.
Он протянул руки к небу и воскликнул страдальческим голосом:
– О Христос, Христос, Христос!..
С ним вместе молилось и все войско:
– Смилуйся над нами!
Все готы, иберийцы, сарацины – вся паства Христа слилась в одну молитву, и отголосок этой молитвы донесся туда, где старый король с презрительной улыбкой прислушивался к молитве враждебного войска.
– Ты меня хотел побить, ты? – шептал Арбогаст, следя за движениями Арбитра. – Лучше было бы тебе сидеть в Константинополе, в твоем раззолоченном дворце, среди тысячи евнухов и наслаждаться отдыхом после трудовой жизни, полной славы, нежели становиться на моей дороге. Мне жаль тебя, ты всегда был храбрым солдатом и справедливым вождем, но помочь тебе я не могу. Ты понапрасну погибнешь вместе со своим галилейским демоном.
Он поднял руку, чтобы дать знак к последнему натиску, но вдруг наклонился вперед и напряг зрение.
Галлы Арбитра, вместо того чтобы ждать начала боя, шли прямо к левому флангу неприятельского войска, где стоял Феодосий.
– Что делает этот глупец? – вскричал Арбогаст.
Он заметил во главе галлов Арбитра, а над ним – белый флаг, привязанный к древку знамени.
– Изменник! – крикнул он.
Арбитр, приблизившись к христианам, соскочил с коня и пал к ногам императора.
– Не поможет тебе измена этого бездельника, – говорил Арбогаст. – К работе! Повергнуть мне под ноги этот сброд! За измену этого неблагодарного пса я никого не пощажу сегодня.
Но в эту минуту произошло что-то необычайное.
Леса на горах наклонились, вода в реке закипела, как раз перед франками поднялись тучи пыли, в воздухе раздался страшный треск, как будто Альпы разрушились в прах. С востока на крыльях вихря мчалась буря со свистом, ревом и адским шумом.
– Смирно, смирно! – предостерегали рожки Арбогаста.
Но их никто не слышал.
Ветер подхватывал слабые голоса, смешивал их, разносил во все стороны.
– Вперед, вперед! – звали трубы.
Но их никто не слушал.
Ветер вырывал из рук солдата щит, сдергивал с головы шлем, сыпал в глаза песком, бил по лицу обломками сучьев.
– Сомкнись, сомкнись! – кричали сотники.
Но напрасно они старались восстановить порядок. Ряды солдат колебались, гнулись, как лес на горах, волновались, как вода в реке. Перепуганные лошади понесли всадников, люди падали и хватались за землю.
Над пехотой Арбогаста пронесся крик тревоги.
– С нами сражаются галилейские демоны! – в отчаянии жаловались язычники.
А с противоположной стороны наступали христиане. Ветер нес их стрелы и камни прямо на франков. Язычники гибли, не видя перед собой врага, беззащитные, преследуемые силой, превышающей человеческую.
Перед этой силой побледнели даже самые храбрые, самые опытные воины забыли о дисциплине. Инстинкт самосохранения превозмог гордость храбрых солдат.
Франки бежали толпами, беспорядочно, преследуемые конницей Феодосия[15].
– Не ты меня победил, Феодосий, не ты, – говорил самому себе Арбогаст.
Он сидел на стволе срубленного дерева, глядя в звездное небо.
У его ног шумел ручей, спадающий белой пеной в долину; вокруг него высились Альпы, тихие, задумчивые, осыпанные серебристой пылью.
С поля поражения свита увела его насильно. Когда он пробился в первые ряды, чтобы удержать перепуганных солдат, старый Баут крикнул:
– Феодосий не будет любоваться видом окровавленной головы нашего короля!
Франконские вожди окружили своего короля и принудили его к отступлению.
Целую ночь и целый день Арбогаст скитался по горам, преследуемый отголосками погони.
Его сопровождала только незначительная кучка графов и воевод, еще вчера таких могущественных, уверенных в своей силе, а сегодня таких ничтожных, не знающих, что с ними будет завтра. Грязь и пыль покрывали их золоченые доспехи, тяжелая печаль заставила опустить их гордые головы.
К вечеру другого дня отголоски погони смолкли. Буря прошла, радость победителей была насыщена.
Усталый старец мог наконец отдохнуть и собраться с мыслями.
Но не успокоительны были мысли, которые сталкивались в голове могущественного короля, внезапно низвергнутого с высот почести, власти и славы.
Еще несколько дней тому назад Арбогаст царил над многочисленным народом и обширной страной. Только от одного него зависело возложить на себя корону римского императора и сделать свою волю обязательной для всего цивилизованного света.
Он был так уверен в победе, что в первые минуты потерял даже сознание. Его войско, его старое, испытанное войско бежало, а он, до сих пор непобедимый никем, скитался по дебрям, прятался в лесах и обходил села и города с осторожностью шпиона.
Как все это случилось? Ведь он сделал все, что должен был сделать человек храбрый и предусмотрительный, когда он собирается к решительной битве с могучим противником. Он не забывал даже о малейших мелочах, в которых солдат может нуждаться на войне.
И его франки сделали все, что могли. Их не сломил натиск готов, их не испугали массы неприятеля. Три раза они овладевали полем битвы с хладнокровием и выправкой опытных мастеров, умирали без жалоб, падали без проклятий.
И все-таки!..
Арбогаст стиснул кулаки.
– Не ты меня победил, Феодосий, не ты!.. – повторял он с упрямством осужденного, уверенного в своей невиновности.
Если бы не эта проклятая буря, Римская Империя лежала бы сегодня у его ног и умоляла бы о снисхождении. Эта буря победила его, разрушила сверкающее здание его славы, не запятнанное ни единым поражением.
Он бросил на небо взгляд, полный ненависти.
– Теперь ты, подлый предатель, молчишь и усмехаешься улыбкой размечтавшейся девы, теперь ты глядишь на землю с такой благостью, как будто никогда не видел отчаяния человека, а вчера?..
Арбогаст заскрежетал зубами.
Всю свою жизнь он повелевал, побеждал, удалял со своей дороги все, что ему мешало, и считался только с самим собой. Никогда не покидавшее его счастье не научило его покорности, не смягчило гордости владыки, рожденного на троне.
Феодосий мог сложить свое горе к стопам Бога смирения и утешиться учением веры, которая слабых любит больше, чем сильных, но для смертельно пораженной гордости язычника не было такого прибежища. Его боги, дикие, беспощадные, как их поклонники, были благосклонны только к победителям.
Тихая лунная ночь, вместо того чтобы успокоить раздраженное сердце Арбогаста, пробуждала в нем гнев, тем более яростный, что он был бессилен.
Старый король осматривался вокруг взором хищного зверя, попавшегося в западню.
Небо было такое синее, месяц плыл так легко среди серебристых облаков, ручей и лес шумели так сладко, такое дивное, таинственное спокойствие охватывало природу, что все навевало на человека добрые чувства, склоняло к мягкому шепоту любви и всепрощения.
Но в сердце Арбогаста немолчно шипела змея смертельно оскорбленной гордости. Он проиграл битву? И кому? Этой готской сволочи, зашитой в шкуры, этим трусам фракийцам, сирийцам и грекам, что всегда показывали тыл?.. Нет не от них бежало его войско… Кто-то иной, более сильный, чем он и Феодосий, надсмеялся над его человеческой прозорливостью и попрал его славу. Кто же этот мощный?..
Арбогаст не покорялся, не просил пощады. Язычник и варвар проклинал ту силу, которая пришла его противникам на помощь в самую решительную минуту.
– Я не знаю, кто ты, завистливый демон, но ненавижу тебя! – шептал он.
Вдали, за елями, раздался троекратный крик совы.
Арбогаст прислушался.
Несколько темных фигур отделились от деревьев и приблизились к нему.
– Это знак Мельтобальда и Сунны, – сказал граф Баут. – Сейчас они появятся на горе.
Арбогаст послал двух молодых воевод в долину, чтобы они достали «языка» – у него не было никаких известий о дальнейшем ходе битвы.
Когда лазутчики появились, он сказал:
– Говорите все без опасения. Я знаю, что победители не щадят. Что сталось с моим войском?