– Добро, Сильвестр. Я принимаю вас в свое войско, пока не столь многолюдное, а ты будь над новыми казаками за десятника. Чтобы порядок и дружба были нерушимы, без этого казакам не выжить супротив кочевников и татар!
– Да будет по твоей воле, атаман! А мы все тебе в полной покорности, – ответил Сильвестр и снова перекрестился.
– На этом и скажем: «Аминь!» – улыбнулся Матвей. – А теперь идите к котлам, ужин готов. – Он встал с примятой травы, оглянулся, отыскивая место, где хлопотливая Марфа и ее неразлучная подруга Зульфия готовили им с Ортюхой ужин. Оглянулся на знакомый голос с верху берега.
– Атаман Матвей, бери ложку, идем быстрее лапшу изничтожать! – позвал его Наум Коваль от своего костра под низкорослым раскидистым вязом, макушку которого несколько лет назад сожгла молния, так что ствол с несколькими до сей поры черными толстыми ветками торчал из зелени листьев, напоминая вскинутую вверх огромную руку великана с растопыренными пальцами. У костра хлопотала раскрасневшаяся от трескучего огня и июньского уходящего на запад солнца Марфа, подоткнув подол легкого голубого кафтана под яркий желтый пояс, чтобы не мешал возиться с котлом и мисками. Шелковые шаровары Марфы заправлены в сапожки, купленные Матвеем в подарок вскорости по прибытии в Москву. Сибирские грубой кожи сапоги изрядно износились, да и не к лицу такой красивой девице ходить в них по московским улицам.
Рядом с костром, ухватив деревянную ложку двумя руками, ерзал на расстеленном рядне старец Еремей. В Москве он старался поменьше показываться в людных местах, особенно там, где можно было столкнуться с пришлыми монахами. На все расспросы казаков, кого он страшится, отговаривался тем, что ушел-то он в бега аккурат из старого кремлевского Чудова монастыря, так что кто-нибудь мог его опознать запросто, потому как времени прошло всего ничего – лет шесть, не более.
– Кто единожды видел мой луноподобный лик с таким горбатым носом, враз опознает и огласит принародно! Оказаться в монастырском подземелье мне что-то не хочется, старые кости привыкли к просторному солнышку, а не к мокроте каменных плит!
На призыв промысловика Наума Матвей отозвался, присел около костра на небольшое домотканое рядно, улыбнулся Марфе и стеснительной Зульфие, которая прошедший год после оставления родного городка на Иртыше уже довольно хорошо говорила на русском языке и охотно принимала ухаживания отважного Ортюхи Болдырева, который ревниво оберегал невесту от похотливых поглядов братьев по оружию. Ортюха, подвинувшись чуток, уступил край рядна атаману, подмигнул.
– Два брата на кашу, два свата на медведя! Так, да, отче Еремей, поговаривают в народе, а?
– Так, да только наоборот, чадо ты мое длинноногое! А еще у чугунка приговаривают: не то худо, что побита посуда, а то худо, что есть нечего покуда!
– Ну вот, заголосили пустыми животами – есть им нечего! – сказала сурово Марфа. – Давайте миски, обжоры ненасытные! Больше года кормим вас мы с Зульфией, а вам все мало, мало! Вот женитесь, так женки пусть вас и кормят досытушки!
Мужики дружно рассмеялись, подталкивая друг друга локтями.
– Ах, Марфушка, мне, старому пню, дай бог силушки на лавку влезть безбоязненно, а не то, чтобы на брачное ложе! – скорчив горестную рожицу, запричитал Еремей. – Это про меня не мимо сказано, коль выпадет случай жениться: старого хворь на печи крючит, а молодуха от смеха ногами сучит!
– Не наговаривай на себя, отче, хотя и то правда, что грехи любезны доведут до бездны, так что, Еремей, поостерегись молодиц, – пошутил Матвей, бросая взгляд на Марфу.
– Знамо дело, – вставил Ортюха свое словцо. – Пусти бабу в рай, она и корову за собой ведет! Возьми женку в дом, она и повадки свои тут же покажет!
– Вот так казаки бесстрашные, а! – воскликнула Марфа, уперев обе руки в бока, правая с черпаком. – Еще и женок себе не сыскали пристойных, а уже нюни по полатям развесили, слезами умылись!
– Каемся, Марфуша, каемся! Не будем больше языками молоть, давайте ужинать! Корми, хозяйка! Не зря говорят – как мужик ест, так он и работает! А мы с Ортюхой да преподобным Еремеем постараемся не упасть лицом в песок, поскольку грязи в этом райском уголке земли не сыскать! – Матвей протянул Марфе свою миску.
Старец Еремей хохотнул, головой качнул так, что широкая белая борода мотнулась резко от одного плеча к другому.
– В преподобных отцах мне не хаживать, атаман. Святостью не отмечен, скита не построил, инородцев-язычников в веру Христову не обратил.
– О том не тужи, Еремей! Сотни казаков, с которыми ты прошел сибирской ратной дорогой, будут помнить тебя до своего скончания, – Матвей принял из рук Марфы деревянную расписную миску, в ноздри ударил аппетитный запах жареного сала и чеснока.
– Экая барская трапеза! – восхищенно выговорил старец, с шумом проглотив несколько ложек горячей лапши. – И чего ты, Марфуша, в Москве не осталась? В стряпухи пошла бы к какому-нибудь боярину, соблазнила бы у него великовозрастного сыночка, в шелках стала бы ходить, на пуховых перинах валяться! А твоей подруженьке, княжне, так и вовсе подстать быть себе как раз какого-нибудь знатно родовитого князюшку подыскать да и окрутить вокруг амвона! Эх, и погуляли бы на двух свадьбах, душа из меня вон!
Марфа со смехом отмахнулась правой рукой с зажатым в ней деревянным ополовником:
– Какие боярские хлюпики оседлают этаких степных кобылиц, как мы с Зульфией? Много вы их на Москве видели? Идут по улице, перед ними холопы в бубенцы бьют, народ разгоняют! А рукава не то чтобы коня за узду держать, а чуть не по земле волокутся! Тьфу!
– Вот прибудем на постоянное место, сыщем вам обоим седоков добрых, вмиг обуздают степных кобылиц, – смеялся старец Еремей, подмигивая серыми глазами княжне Зульфие, которая нет-нет, да и бросала ласковые взгляды на есаула Болдырева.
– Ну, уж не-ет, отче Еремей! – тут же отозвалась Марфа, сама принимаясь за лапшу. – Я охотница, мой лук не знает промаха. А жених – та же крупная дичь, только не пернатая, а двуногая! И подстрелить ее надобно мне самой.
– Вон видишь, нашего атамана на Вагае какая-то охотница едва не лишила глаза – благо стрела вскользь по лбу чиркнула! Будешь стрелу пускать, так целься в сердце, а не в глаз! – с намеком подковырнул девицу Еремей, отчего Марфа смутилась, бросила быстрый взгляд на атамана – не издеваются ли они оба над ней. Успокоилась, встретив приветливый и добрый взгляд Матвея.
Атаман опорожнил миску, вытер чистым полотенцем губы, полушутя полусерьезно сказал старцу, в то же время с удивительной для него самого нежностью глядя в глаза Марфы:
– А вот ты, Еремей, и будешь моим сватом к Науму Ковалю, как только обустроимся на постоянном жительстве, крышей над головой обзаведемся. Ну так что, отче Еремей, согласен ли?
– Да я с превеликой радостью, атаман! Скажи слово, я сей миг начну расхваливать своего купца так, что у Наума от желания продать товар под мышками вспотеет!
Наум Коваль, не принимая участия в шутливом разговоре, ел лапшу молча, но внимательно посматривал то на атамана, то на дочь, отцовским сердцем понимая, что между ними зреет.
– Хватит вам шутить над девицами! – Марфа гордо тряхнула головой, подхватила толстую русую косу и закинула ее за спину. – Ишь, зубоскалы! Вот учну вас этим ополовником по головам охаживать, не погляжу, что один в преклонных годах и белоголовый, а другой в атаманах ходит!
– Марфуша, пощади людишек грешных… да и ополовник у нас всего-то один на артель! – Матвей засмеялся, шутливо замахал руками, а глаза не скрывали радости, что девица не ответила отказом на его предложение заслать к ней сватов. – Только бы дойти нам счастливо до Иргиза, а там… – Но что собирался делать атаман на вольных волжских притоках, не успел договорить. Его радужные мысли прервал тревожный голос караульного казака с высокой березы на склоне холма:
– Атаман! На том берегу в зарослях тальника вижу ватагу каких-то людишек с оружием!
Матвей Мещеряк вмиг был на ногах, рядом, кряхтя, поднялся старец Еремей и молчаливый Наум Коваль. Все смотрели за реку, где из густого мелколесья у берега показались невесть какие люди, в длиннополых серых домотканых рубахах с веревочными опоясками, почти у каждого за спиной холщевые полупустые котомки, на ногах лапти и онучи, на головах серые измятые мурмолки. Были среди них уже довольно пожилые, бородатые, были и молодые, в руках у каждого или деревянные трехрожные вилы, или к древку прилажена коса на образец стрелецкого бердыша, а у кого и просто широкий нож, привязанный к вырезанному в лесу древку. Казаки, которые ловили бреднем рыбу, успели вылезти на берег, выбирали улов и кидали рыбу в плетеные корзины. Приметив незнакомых людей со столь странным оружием, не упятились к стану, а стали с ними перекликаться. Вскоре один из казаков, в котором Матвей еще издали признал казака Федотку Цыбулю, громко и чему-то радуясь, закричал:
– Атаман! Ватага беглых обитает в здешних местах! – Федотка, горластый, с лукавыми черными глазами, оставляя на сухом песке темные следы, шел босиком, а вода стекала с мокрых штанов, закатанных до колен. И улыбался, словно среди ватажников приметил родного отца или брата.
– Так что? – с удивлением переспросил Матвей. – Неужто они спали все после обеда, а мы их разбудили? Альбо их рыбицу в речушке всю изловили? Чего хотят, узнали?
– Узнали, атаман Матвей! Их вожак просит дозволения говорить с тобой! – ответил Федотка. Он подошел, встал рядом, продолжая отжимать на себе тут и там штаны, проводя по ногам то правой, то левой рукой.
– Ну коль хочет говорить, пущай перебирается!.. Не станем же мы горло драть, перекрикиваясь через реку! На чем он собирается переплывать? Может, наш челн за ним направить?
– Сказывает, у них есть два самодельных челна, вырубленных из старой липы, как и наши казаки делают. На них они ловили рыбу в Волге да в этой речушке, надо думать.
– Ну так покричи вожаку, пущай перебирается на нашу сторону. Тут и говорить станем.