– К чему это? – удивился атаман Мещеряк, дернув бровями, отчего памятный с Вагая шрам над левым глазом шевельнулся.
– Да к тому, атаман Матвей, – засмеялся воевода, что и нам государевым указом возбраняется входить в денежное хранилище даже с ножом для зачистки гусиных перьев! Лихих людишек, каковые на Москве на посадах в великом множестве, в Самаре покудова нет, но все едино дьяк Иван с теми же стрельцами сопроводит вас с деньгами сюда, где вы и заберете свои сабли, а поутру с вами до стругов поедет сызнова стрелецкий литовский голова Кольцов, потому как денег при вас будет немало, и кто знает, не объявились бы в Самарском урочище набеглые ногайские конные ватаги. – Князь Григорий сделал последнее усилие, заставляя себя беззаботно улыбаться в глаза атаману, хотя на душе у него, что называется, кошки скребли от необходимости врать этому, без сомнения, бесстрашному товарищу сибирского покорителя Ермака. «Не своим злым и коварным умыслом делаю это, господи, но едино по воле государя царя Федора Ивановича, а более того по воле первого боярина Бориса Годунова!
Надо же! Я, потомственный князь из славного рода князей ярославских, исполняю волю худородного Бориски Годунова! И только потому, что этот Бориска, недавний «дворовый» боярин при царе Иване Васильевиче, удачно женился на Марии, дочери горькославного Григория Малюты Скуратова, а его сестра Ирина Годунова стала женой царя Федора Ивановича!»
– Коли так, князь Григорий, то и мы в дом с государевой казной войдем без оружия, – спокойно согласился атаман Мещеряк, тряхнул длинными темно-русыми волосами, надел шапку, спросил: – Где теперь дьяк Иван? Нам его долго ждать?
– Должно у крыльца приказной избы со стрельцами, вас дожидается, – воевода встал с лавки. – Да, атаман, а крепкие кисеты под государево жалование у вас есть с собой? Ежели нет, то велю дьяку Ивану сыскать не мешкая.
Атаман Мещеряк с улыбкой ответил, на миг задержавшись у порога, вполоборота к воеводе:
– Чтоб казак да без кисы? Такого отродясь не бывало! Коль денег нет, то надежду в той кисе возим, авось что-нибудь да попадется казаку на ратной дороге!
Дверь за атаманом закрылась, князь Григорий истово перекрестился на икону, прошептал:
– Прости, господь! Все, что грешные люди творят на земле, ведомо тебе! И ты спросишь с каждого в судный час! – он сел за стол и ладонями охватил голову, словно боялся, что она не выдержит злобного до тошноты раздражения на самого себя и треснет надвое.
Глухо чавкали под тяжелыми шагами казаков слегка подмерзшие кочки грязи, с неба неспешно опускались редкие крупные снежинки, украшая своими узорами грубые серые кафтаны и шапки. Дьяк Иван Стрешнев семенил впереди атамана, который шел за государевой казной в сопровождении верных есаулов Ортюхи Болдырева, Ивана Камышника, Тимохи Приемыша и старца Еремея Петрова, который не захотел почему-то оставить атамана и дожидаться его на струге.
– Снег скоро в зиму ляжет, – вздохнул за спиной Матвея Ортюха Болдырев и добавил о том, что неизбывно крутилось в голове: – Как-то обернется наше хождение на терские окраины? И когда увидим своих детишек? На божий свет появятся, а их отчаянные родители секутся саблями бог знает где с крымскими татарами! Сохрани нас, господь, так хочется подержать дите на ладонях!
Дьяк Стрешнев споткнулся на ровном месте, едва не уронив шапку в грязь, оглянулся – Матвей увидел его испуганные бегающие глаза, удивился.
– Чем встревожен, дьяк Иван? Ишь, даже бородища дыбком вперед встала! Альбо за нас волнуешься, что супротив крымцев идем на рубеже стоять? Так нас на Терке будет не так уж и мало, государь своих стрельцов с нами шлет, да и астраханские воеводы недалече со стрелецкими полками будут!
Дьяк Иван перекрестился на недостроенную церковь, тут же, стараясь сдержать нервную дрожь в голосе, попытался отшутиться:
– Волку бы зиму переголодать, а по весне, тут как тут, опять пан! Гуляй на воле, в клетке – не в поле!
Ортюха хмыкнул, не поняв, к чему это сказал дьяк Иван, поинтересовался, взяв дьяка за локоть крепкими пальцами:
– Кто же в твоем понятии волк, а?
Дьяк Иван кашлянул в тонкопалый кулак, охотно пояснил:
– Да я к тому, казаки, что на государеву службу вы едете в зиму. А зимой крымцы сидят смирно за своею перекопью, мало когда в набеги отваживаются, дороги да перелески снегом завалены. Так что и у вас зима будет спокойной… отоспитесь, сил наберетесь.
– Зато по весне, как говорится, будет у нас ни дна, ни покрышки, ни от татарина передышки, – охотно согласился Ортюха Болдырев. – Что? Уже пришли? Здесь у нашего воеводы схоронены клады немереные, деньги несчитанные? А мне кто-то нелепицу сказывал, что воеводы берут руками, а отдают ногами!
– Э-э, Ортюха, не зарься на чужую казну, пустишь душу в ад, тогда и будешь богат! – поостерег есаула старец Еремей. – А то, я смотрю, ты как та баба, что от радости обмерла, а ее было схоронили!
– Да ну тебя, отче Еремей, скажешь такое… За своим ведь пришли, не чужое грабить!
Дьяк Иван остановился у небольшого бревенчатого пятистенка с маленькими слюдяными оконцами высоко от земли, почти у стрехи, которая на две пяди нависала над стенами. У простенького крыльца с тесовым навесом стояли стрельцы в стражах, на двери тяжелый железный засов на замке и восковая печатка – оттиск на шнурке.
– Ключ у меня тут как тут, казаки. Я отопру казну, и мы войдем. А вы, – и дьяк Иван строго глянул на сопровождавших их стрельцов в малиновых кафтанах и с бердышами на плечах, – чуток отойдите от стражей, нельзя всем толпиться у раскрытой двери!
– Вона какие строгости, – буркнул широченный в плечах Тимоха Приемыш, изобразив на рябом лице подобие улыбки. – Даже своим нет веры! – и он, задев оба косяка, шагнул внутрь сруба следом за дьяком и Матвеем Мещеряком.
– Это чужие тати грабят, а воруют всегда свои, – назидательно проговорил, покашливая, дьяк Иван. Он осмотрелся в небольшой горнице, размером где-то три на четыре сажени. Напротив входной двери стояла широкая на шести ножках лавка, тяжелый без скатерти стол, над столом маленькое оконце, сквозь которое лился в горницу тусклый предвечерний свет. Слева от двери глухая стена печи, недавно побеленной и теплой, а топилась она из другой комнаты, также за бревенчатой стеной.
Осмотревшись, дьяк Иван, важничая перед казаками, обеими руками неспешно разгладил пышную с редкой сединой бороду надвое к плечам, с легкой усмешкой обратился к атаману:
– Садитесь на лавку, к столу. Давайте ваши кисы, я тут как тут наполню каждую на пятьдесят человек по счету, а атаману и есаулам отдельное. Ждите, деньги я вам скоро вынесу, – принял от Ивана Камышника четыре кисы, ключом отпер висячий на маленькой двери замок, согнувшись почти вдвое, вошел в соседнюю комнату, в которой, как успел мельком заметить Матвей, в стражах у казны было еще несколько стрельцов, захлопнул за собой эту толстую дверь.
– Ишь ты-ы, – проговорил старец Еремей. – И там стрельцы сидят, запором закрытые! Ждем-пождем, авось и мы свою казну найдем.
– Было бы весьма кстати, – оживился Матвей, усаживаясь к столу на лавку. – Мы с Ортюхой можем часть жалованья женкам оставить. Да и Митяй своей Маняше деньгой подсобит. Он теперь с Федоткой у тестя Наума гостюют, весть дадут, что мы в городе, а к ночи на постой к ним заявимся этакой кучей!
Большая входная дверь напротив лавки вдруг со стуком поспешно кем-то была закрыта, звякнула о железное кольцо в стене тяжелая накладка.
Матвей Мещеряк медленно привстал из-за стола, уперся взглядом в дверь, словно сквозь толстые дубовые доски хотел увидеть того, кто со скрипом повернул ключ в большом замке. Старец Еремей только один миг постоял с открытым ртом, первым нарушил возникшую тишину – и оттуда, куда нырнул дьяк Иван, кроме тупого стука накладного засова ничего не послышалось.
– Никто черта в своей избе не видел, а всяк загодя крестом отмахивается. Что это, Матвей? Неужто угодили мы в воеводские тенета, а? Ай да воевода, ай да хитрый мизгирь – этакую паутину для нас сплел, чтобы в свои липучие сети изловить? Одна была у волка песенка, да и ту, похоже, мы переняли – взвоем на чем свет стоит! Что же теперь делать?
– Проверим, – угрюмо бросил сквозь зубы Тимоха Приемыш, все еще не веря в то, что атаман и они, есаулы, угодили в западню, подошел к входной двери и левым плечом навалился на нее – хорошо подогнанная к косякам дверь даже не шелохнулась, а когда Тимоха, отступив на шаг, нанес по ней могучий удар ногой, от которого днище струга разошлось бы, за дверью послышался строгий окрик:
– Не балуй, казак! Указом государя царя и великого князя Федора Ивановича взяты вы под стражу до особого его повеления, как с вами впредь поступать!
Матвей без труда узнал голос дьяка Ивана Стрешнева, озлясь на его злоехидство, пригрозил:
– Плыть тебе, дьяк, по Волге до Астрахани без челна и без струга, трясца твоей матери, чтоб весело жилось! Убоялся воевода честно в глаза объявить государеву «милость» за то, что мы укоротили немирного хана Уруса, так лисьей хитростью отнял сабли и в темницкую заманил, словно мышат на кусочек сала! А еще бахвалится княжьей честью! Тьфу ему в бороду! Не князь он, а подлый плут с мелкого торга! Так ему и передай!
За дверью некоторое время молчали, потом дьяк Иван, озадаченный угрозами казацкого атамана, более миролюбиво присоветовал взятым под стражу казакам:
– Угомонись с угрозливыми словами, атаман! Как знать, тут как тут, может статься, что скоро из Москвы указ с волей государевой, как с вами поступать за ваши последние прегрешения в ногайских делах придет! Может и даст вам государь срок послужить ему честно и не воровать больше супротив ногаев, простит, как простил прежние ваши проступки.
Хотелось Матвею пройтись крепким бранным словцом и на эти увещевания дьяка Ивана, да поостерегся хулить государя – еще отпишет в Москву о таких разбойных речах, тогда и вовсе утеряют казаки надежду на то, что удастся как-то вырваться из темницкой.