– Правда твоя, отче Еремей! Гоняла нас лихая жизнь по Руси и по Сибири, не жалея наших ног, да и голов тоже, – поддержал старца Матвей и уверенно добавил: – Но не впустую прожили мы эти годы, была и от наших ратных дел Руси польза!
Ортюха Болдырев и тут не утерпел от шутливой реплики:
– Не тужим мы, атаман! Потому как и на том свете будет для нас мужицкая работа – станем для бояр и воевод под котлы со смолой дровишки подкидывать! Чу – никак хорек в курятник лезет! – громко добавил Ортюха, услышав, что в комнате с печкой за маленькой дверью послышался шум, она раскрылась, и казаки увидели рыженького служку в сером кафтане. Щекастый отрок через порог протянул в горницу круглый горшок, над которым витал пар, на крышке лежали деревянные ложки, буханка хлеба и горсть соли в белой тряпице. За отроком казаки успели увидеть двух стрельцов с бердышами. Они сидели на лавке у печи, перед раскрытой дверцей которой горкой лежали наколотые дрова.
– Ешьте, казаки. Горшок заберу утром, когда принесу завтрак, – пояснил отрок, оглядел казаков, а на Матвее Мещеряке взгляд задержал подольше и, невесть чему радуясь, подмигнул, еле заметно улыбнувшись при этом.
Тимоха Приемыш, скорчив недовольную мину на рябом лице, с укоризной посмотрел на облитой горшок и проворчал:
– Князь Григорий, должно, во всех самарских чуланах обшарил, отыскивая горшок возможно меньшего размера! Скажи дьяку Ивану, что на нашу братию варить надобно без малого ведро каши!
– Подскажу дьяку Ивану, непременно подскажу, казаки, – ответил отрок, но тут же умолк: один из стрельцов сгреб его за ворот кафтана, выдернул из дверного проема, и с тупым стуком закрыл дверь. Ортюха плотоядно заурчал, потирая руки, и со словами: «Отвяжись, худая жизнь, привяжись хорошая!» полез за стол. И неожиданно добавил; облизывая полные губы: – Эх, братцы, теперь в государев кабак завалиться, душу распотешить!
– А что тебе в том кабаке за потеха? – не понял Тимоха, тоже залезая за стол.
– Да как же? – Ортюха вскинул брови, дивясь Тимохиному тугодумью. – Теперь к ночи там питухи клюкаться засели, кто кого переклюкает?
– Ну и что из того? – продолжал допытываться Тимоха.
– Да то, что переклюкавшись, тут и передрались, зевакам на радость! А нас-то и нет там! Глядишь, кому нос бы разбили, а кто нам под глаз доброго кулака поднес бы… Куда как веселее было бы на душе!
– Эко, о кабаке размечтался! Садись к горшку, питух длинноногий! Лучше бы о своей княжне вспомнил, а не о голи кабацкой. Ведомо же, в драке богатый бережет рожу, а бедный одежу. С одежей у нас после ногайского досмотра не густо, беречь надобно! – назидательно напомнил старец Еремей.
– Зульфия у меня из головы и так не уходит, отче. Как-то они сейчас, ждут нас к ночи, а мы вона куда своими ногами забрели… Уж лучше бы в кабак да и пропиться до гуньки кабацкой!.. Ну, будет, разобрали ложки.
Матвей руками – ножа дьяк Иван передать поостерегся – разломал буханку хлеба на пять кусков, протянул Тимохе кусок побольше, старец Еремей прочитал «Отче наш», казаки перекрестились и по очереди стали черпать из горшка хорошо упревшую пшенную кашу на сале. Сквозь слюдяное оконце едва пробивался свет луны.
– Ну вот, малость закусили, до утра терпеть можно, – сказал Иван Камышник, оглаживая длинные отвислые усы. Осмотрелся, словно в пустой горнице надеялся увидеть просторную кровать с периной и подушками, вздохнул разочарованно: – Давайте, братцы, на собственные боковушки укладываться: на живот ляжем, спиной укроемся! Добро хоть и то, что печка теплая, можно сапоги скинуть.
– Думаю, анчутки в этой темницкой без иконы пока что не завелись еще, как ты думаешь, отче Еремей? – пошутил Ортюха, сворачивая кафтан себе под голову и укладываясь у печки на полу. – Кто знает, успел ли здешний поп освятить губную избу, нечисть отпугнув напрочь.
– А вот как учнут тебя ночью эти самые анчутки за пятки щекотать, так все и узнаешь, – в тон ему ответил старец Еремей. Он перекрестился, лег на лавку и почти тут же легонько захрапел.
– Дай, бог, день да не последний, – прошептал Матвей, умащиваясь на жесткой лавке ногами к ногам старца Еремея. – А ведь и вправду говорят, что кабы боярышня не уськала, так и боярин не лаял бы.
– Ты к чему это, атаман? – не понял Ортюха, подав голос от печки, продолжая умащиваться поудобнее, чтобы хоть как-то уснуть.
– Да к тому, что князь Григорий, показалось мне, не очень-то злобился на казаков за ногайское побитие. Первый боярин Борис Годунов его науськивает на нас, мыслит не силой, а лестью умаслить ногайских мурз. Как он подскажет царю Федору, такой указ тот и подпишет, не своей волей он правит Русью, не своей. Ну да будем надеяться, что бог не без милости, а царь не вовсе без разума, увидит, что на пользу Руси воевали казаки с ногаями.
– Аминь, – тихо отозвался от печки Иван Камышник, вздохнул, и темная ночь заполнила горницу, казаки уснули беспокойным неуютным сном.
Наутро вставали с кряхтением, разминали затекшие руки, потирали бока, крутили головами до хруста шейных позвонков.
– Надо же! – проворчал Иван Камышник. – Будто на каменьях спал! Пусть только дьяк Иван влезет к нам, скручу в бублик и не развяжу, покудова не повелит стрельцам принести каждому по матрасу и подушке! И не выпущу из темницкой домой, с нами будет спать на полу!
Но делать из дьяка Стрешнева бублик дюжему казаку не пришлось. Едва утреннее солнце поднялось над самарским частоколом и заглянуло сквозь второе оконце в стене, малая дверь с нудным скрипом в железных петлях раскрылась, какие-то бородатые простолюдины в самотканых холщовых штанах и ватных кафтанах просунули в горницу толстый, сеном шуршащий тугой матрас.
– Примите, казаки! Князь Григорий распорядился, – сказал бородатый мужик с плоским носом и крупной бородавкой на правой скуле. Его маленькие шустрые глаза мигом осмотрели горницу, казаков и кафтаны на полу, свернутые вместо подушек.
Воеводский конюх, узнал его Матвей, шагнул к двери и по очереди принял пять матрасов, набитых душистым сеном, затем пять толстых подушек тоже на сене и пять грубых домотканых покрывал вместо одеял.
– Благодарствуй, Кирюха, князя Григория от всех нас, – сказал Матвей. – Теперь и до скончания своего века можно жить в тепле.
– Все там будем, – философски заметил Кирюха, отходя от двери и уступая место рыжему отроку с тяжелым горшком в руках.
– Ну вот, совеем иное дело, Рыжик, – засмеялся Тимоха Приемыш, принимая у отрока круглый объемистый горшок с густой молочной лапшой. Поверх горшка вместо крышки лежал каравай румяного ржаного хлеба, от которого по горнице сразу же пошел приятный запах: хлеб был утренней выпечки.
– Моей матушке Арине князь Григорий повелел готовить вам еду, – охотно пояснил отрок, которого Тимоха так удачно прозвал Рыжиком за цвет волос и не проходящие даже в зиму веснушки на курносом носу, под которым уже обозначились еле заметные усики. – А это был, с подушками, мой родитель, – добавил не без гордости отрок, сказав, что его зовут Митрошкой. Из малой комнаты послышался резкий окрик стрельца, который напомнил Митрошке, что воевода запретил всякие разговоры с арестованными казаками.
– Молчу, молчу, Серафим, – тут же затараторил словоохотливый Митрошка. – Уже убегаю. Подайте, казаки, вчерашний горшок, а возьмите кувшин с водой. Обед принесу, а вода вам на весь день.
И пока дверь оставалась открытой, Ортюха спросил у стрельца:
– Слышь, Серафим, а до ветру нам куда ходить? Может, печку обмазывать, так вонь и до вас дойдет, а нам придется оба окна вышибать! Присоветуй, умная голова!
Серафим ответил, что до ветру казаки будут ходить по одному, нужник поставлен за углом губной избы. И непременно под охраной трех караульных.
– И на том бога за вас молить будем, – тут же сбалагурил Ортюха. – Без нянек нам и в нужнике скука смертная. Тогда я первым иду, атаман. Надо глянуть, нет ли из нужника потайного хода за Волгу! Наш старшой из скоморохов когда-то поговаривал: «Была бы догадка, а на Москве денег кадка, зажили бы сладко!»
– Как же! – ехидно заметил дюжий стрелец, и засмеялся. – Догадка, может и есть у тебя, казак, да денег кадку никто не насыпал в здешнем городе! И тайный лаз из нужника не прорыли еще! Выходи, ежели нужда приперла! А бежать не мысли, велено бить до смерти!
– Ишь ты, воевода наш крут, наготове у него ременный кнут. Да что делать, – продолжал шутить Ортюха, натягивая на себя кафтан, согнулся в поясе, пытаясь пролезть в низкую дверь, – блазнит меня нечистый, дважды за ночь привиделся, да все приговаривал: «Беги, Ортюха, из тюрьмы, беги к своей женушке Зульфие да к атаманше вашей Марфуше! Авось атамана и казаков какой ни то молитвой из беды вызволят!»
– Помолчи, пустозвон! – прикрикнул на есаула стрелец. – От меня не сбежишь! Никакой нечистый не поможет, и на авось не надейся! Иди, покудова нужник кто-нибудь из караульных не занял, задрожишь на ветру, дожидаючи места. – Серафим закрыл дверь, громыхнул засовом, казаки переглянулись между собой.
– Чего это Ортюха расхныкался про свою княжну? – не понял Иван Камышник, ставя теплый горшок на стол. – Не к лицу это казаку!
Матвей отрицательно покачал головой, не соглашаясь со своим есаулом, который, прихрамывая, обошел стол и сел на лавку, спиной навалившись на бревна сруба, между которыми видна была не жадно проложенная конопляная пакля для утепления избы.
– Не зря Ортюха про наших женок сказывал! Он знак дал смышленому Митрошке, чтобы тот навестил Наума Коваля, где заночевали Митяй и Федотка, да через них как ни то весть дать казакам в Шелехметский затон. За старшого я там оставил Митроху Клыка, он примет верное решение, не пойдет в Астрахань, покудова воевода не выпустит нас из темницкой!
– Не догадается отрок, к чему говорил Ортюха, – снова высказал сомнение Иван Камышник. – Больно мал еще, даже борода не наметилась!
Старец Еремей, кряхтя, все еще разминал тело, затекшее после неудобного лежания на жесткой лавке, назидательно вставил свое мудрое слово: