– Борода, казаки, уму не замена, о том старые люди давно говорят. Иной, глядишь, по бороде мудрый Авраам, а по делам своим сущий Хам! Так-то, есаулы. Ну-у, помолясь, приступаем к трапезе, не ждать нам, пока Ортюха живот свой для лапши опорожнит, совсем брашна остынет. Ему оставим долю.
Перекрестясь, казаки дружно взялись за ложки.
В доме Наума Коваля еще с вечера поселилось нетерпеливое ожидание, сначала скорого прихода атамана и его есаулов, потом тревожное гнетущее нетерпение. Наум и женщины несказанно обрадовались, когда на пороге избы появились молодые казаки, перекрестились на икону и объявили, что атаман Матвей и есаулы спешно воротились в Самару получить перед отбытием в Астрахань для своих казаков государево жалованье, а по этой причине ночевать они будут здесь.
– Вари, Маняша, большой чугун каши, да добрые куски мяса не забудь положить! – объявил к концу своей вести Митяй, степенно оглаживая короткую кучерявую бородку, в душе сокрушаясь, что стыдится прилюдно сграбастать пышную Маняшу в охапку и унести тут же на подворье, в теп лый сарай, где бывший атаманов конь, отданный стрелецкому десятнику, мирно пофыркивал, поедая сено.
Наступили сумерки, казаков все нет и нет.
– Должно, засиделись у воеводы, о многом поговорить надо ратным людям, – успокаивал женщин и молодых казаков Наум Коваль. – Да и государево жалованье сосчитать – не пальцы на руках загнуть, деньги немалые на сто пятьдесят человек.
Пришел вечер, в печи упрела пахучая пшенная каша с мясом, а желанные гости в дверь так и не стучат.
– Пойду я, узнать надобно, где атаман и есаулы, – решительно встал с лавки Федотка, засовывая за пояс саблю. На вихрастую голову надел меховую шапку.
– Ну нет, сынок, тебе надобно дома остаться, – решительно возразил Наум, руку положил на плечо молодого казака. Недоброе предчувствие гримасой отразилось на худощавом лице, порченном давно еще когтистой медвежьей лапой. – Неспроста атаман да есаулы опаздывают к ужину, ох, неспроста, чует мое стариковское сердце! И если с ними что приключилось в кремле у воеводы, то вам по темному времени в остроге лучше не объявляться! Да и то сказать, в кремль к воеводе вас не пустят, ворота уже закрыты и стража поставлена. А по острогу я неприметно пройдусь, послушаю, что мужики говорят у кабака, там, должно, еще многолюдно.
Казаки сочли резоны промысловика убедительными, остались дома ждать вестей. Маняша, прижавшись к крепкому плечу Митяя, горько вздыхала, сдерживая слезы перед долгой разлукой с мужем – всего как три месяца назад отче Еремей обвенчал их в маленькой казацкой церквушке Кош-Яика, а уже и расставаться надо!
– Неужто воевода какую пакость надумал совершить? – сама себе задала вопрос Марфа, красивое румяное лицо словно зимней стужей сковало, карие продолговатые глаза то и дело обращались взором в правый угол, где Богородица прижимала к себе дитя. – Святая Мария, спаси наших мужей, не дай их на погибель в руки ката, не оставь будущих детишек сиротами! – Молилась, а в голове трескучей молнией пронеслась вдруг пришедшая горькая мысль: «Своего сына не сумела уберечь от страшных мук на кресте, а тут, неведомо в какой глуши, чужие тебе казаки в беду могут угодить…»
– Отчего же тогда воевода отпустил казаков на самарскую пристань, повелев плыть в Астрахань? – в недоумении спросил вихрастый Федотка. Всегда лукавые черные глаза опущены взором в дощатый пол. – Неужто со злым умыслом выпроводил нас из города, а потом воротил их одних, атамана и есаулов, лишив силы казацкой? Ох, господи, душа мечется, словно муха в тенетах мизгиря!
– Кабы того мизгиря лаптем прибить, так сорок грехов можно сбыть! – сквозь зубы выдавил из себя Митяй. – Да нешто стрельцы впустят нас с тобой при оружии к воеводе в приказную избу?
– Не будем прежде времени хоронить наших казаков, – тихо промолвила Марфа, обнимая за плечи притихшую, с испуганными глазами Зульфию. Понимала, случись что с Ортюхой, молодой татарской княжне лихо придется среди чужих людей, в такой дали от родного города, где, бог весть, живы ли ее отец и мать! «Не трясись, голубушка, я тебя не оставлю, коль по воле господа падет на нас страшное горе», – с замиранием сердца подумала Марфа, стараясь возможно веселее смотреть на своих младших подружек. – Бог даст, воевода не ополчится на родителя Наума и на нас за то, что и мы были с мужьями на Яике. А там, глядишь, все к лучшему обернется…
В сенцах хлопнула наружная дверь, и в горницу, наклоня голову, через порог шагнул Наум Коваль с лицом, как будто только что выдрался из лап самого дьявола. Все молча устремили на него глаза с одним и тем же невысказанным вопросом: «Ну что? Дурные вести?»
Наум перекрестился на икону, освещенную огоньком лампадки, и заставил-таки выдавить из себя роковую весть:
– Худо, дети мои, ох как худо вышло! По указу царя воевода заточил атамана и есаулов в губную избу. Как сказывали в кабаке сменные у той губной избы стрельцы, велено держать казаков под присмотром до особого царского повеления. И никто покудова не знает, какова будет воля царская, роковая, альбо милостивая!
Рядом с Марфой вскрикнула и закусила до боли костяшки пальцев Зульфия. Смуглое лицо ее вдруг пожелтело, глаза закрылись и она начала валиться набок. Марфа подхватила княжну и крикнула Митяю:
– Воды! Подай ковшик с холодной водой! Маняша, помоги положить Зульфию на кровать! Федотка, подай с кровати рядно, укроем ее!
Когда бедную княжну привели в чувство, Марфа повелела ей лежать на кровати, в постели, оставила возле нее испуганную Маняшу, сама прошла на половину родителя Наума, где у небольшого стола на лавке сидели Митяй и Федотка. Злые таким поворотом дела, расстроенные до крайности, они не знали, что же им теперь делать? Неожиданно кто-то торкнулся в наружную дверь, которую Наум, воротясь из острога, закрыл на засов.
– Кто это? Неужто стрельцы за Митей и Федоткой пришли? – всполошилась не на шутку Марфа, сжала руки на груди, понимая, что она и ее родитель не в силах оборонить молодых казаков, если и в самом деле за ними пришли, чтобы взять под стражу вместе с атаманом.
– Открою – увидим, – стараясь унять взволнованный голос, с какой-то обреченностью сказал Наум Коваль и пошел в сенцы, двинул засов, послышался его удивленный возглас, и в горенку впереди промысловика вошел тучный телом литовский голова Симеон Кольцов, он был один и без оружия.
– Семен, ты? – удивлению Марфы не было конца. Ждала худшего, а пришел сосед, правда, не совсем обычный и, судя по удрученному выражению лица, не ради праздного разговора.
– Садись, Семен. Видишь, мы сбились в кучу, как напуганные мышата, которых кот загнал в угол без надежной лазеи. Что атаман и есаулы под арестом, о том осведомлены, в трактире только и разговоров, что о пойманных казаках! – Наум сел на лавку за стол, напротив Симеона Кольцова, пытливо уставил взор в продолговатое лицо выходца из далекой и чужой Литвы, давая возможность ему начать разговор первым.
– Да, казаков задержал воевода не своей волей, а приказу государя Федора Ивановича. Указ этот пришел только что, меня торопливо посылали за атаманом и есаулами, сначала получать жалованье, а потом я провожал бы их на струги плыть в Астрахань.
– И ты не знал, что было писано в том указе? Не знал, за каким «жалованьем» возвращали казаков в Самару? – с упором на слове «жалованье» спросил Наум, жестом руки остановив Марфу, которая, похоже, сама хотела задать этот же вопрос.
– Клянусь жизнью моих родителей – не знал я ничего про указ, наверно, воевода повелел дьяку Ивану молчать о том, что там писано! Воевода послал за мною дьяка Стрешнева, а тот и словом не обмолвился о повелении царя задержать атамана! Теперь совесть меня мучает, Матвей и есаулы думают, что я поступил похоже на бесчестный обман! Скажут, залез я к казакам в доверие, на Яике обманул, в Самаре привел в темницу, как малых телят на веревочке! – Симеон Кольцов высказал обиду на воеводу за то, что тот сделал и его невольным соучастником обмана казаков, к которым он лично питал искреннее уважение как к людям храбрым и по-своему честным. Умолкнув, поджал тонкие губы, светло-голубые глаза участливо смотрели на молодых казаков и на Марфу. Помолчав, спросил: – Могу я чем помочь вам, не руша присяги царю Федору Ивановичу?
Митяй и Федотка переглянулись, а Наум спросил:
– Долго ли будут держать казаков под стражей? И не думает ли воевода отправить их в Москву? Нет ли в государевом указе такого повеления?
Симеон Кольцов покачал головой вверх-вниз, будто подтверждая опасения Наума, но сказал совсем иное:
– Об отправке атамана в Москву воевода ничего не говорил, а может, просто прячет эти слова от меня. Но я думаю, воевода будет ждать, какое решение Боярской думы прибудет в Самару. Везти казаков в Москву побоятся, чтобы их не отняли у стражи по дороге другие казаки, если узнают про это. Указ царя привезут не скоро, весной.
– Да-а, – выдохнул промысловик и потер пальцами продолговатые рубцы на левой щеке. – Насидятся казаки в темнице, душа сажей покроется от горького ожидания… – и неожиданно вскинул на литовского голову пытливый взгляд голубых глаз. – Помоги, Семен, молодым казакам оставить Самару тайно от воеводы. Боюсь я, как бы и их не заточили под стражу. Они молоды, грех погибать в такие лета! Пусть бегут на самарскую пристань, присоединятся к остальным казакам и с ними плывут подальше от Самары, к государевой службе, бог даст, отметятся ратными делами, тогда и в Самару Митяй к молодой жене воротится безбоязненно. – А сам подумал: «Известят оставшихся казаков и есаулов о беде с атаманом, может статься, Митроха, Томилка да Емельян что-либо и смогут сделать для Матюши с товарищами. Иного способа спастись пока не видно».
Симеон Кольцов думал не долго, согласился, сказал, что у западных ворот острога, которые смотрят на Жигулевские горы, ныне стоят его литовские стрельцы с десятником Янушем, с которым он в родстве, хотя и отдаленном. Когда казаки выйдут за ворота, пусть идут к перевозу через реку Самару. Там привязаны челны рыбных промысловиков, они возьмут один из них и погребут к устью, где стоят стрелецкие и казачьи струги. Если казаки не сплыли, Митяй и Федотка объявят им о судьбе атамана и есаулов, а ежели струги ушли, то на челне они легко их настигнут.