о воеводский иконостас в серебряном окладе и с блескучей лампадкой был у него прямо перед глазами:
– Век бога буду молить о вашем здравии, батюшка воевода князь Григорий Осипович! За вашу щедрость головой своей готов хоть в пламя, только скажите: «Велю!»
Воевода скупо улыбнулся, прищурил близко посаженные серые глаза, рукой дал знак ярыжке подняться с колен, что тот резво исполнил и встал обок с дьяком Иваном, комкая в руках потрепанную шапку. Ждал, каковы будут повеления князя Засекина.
– Теперь же, Антиошка, беги к дому, где живет литовский стрелецкий голова Семейка Кольцов, да покарауль там бережно, выйдет в ночь куда литвин альбо будет сидеть дома спокойно. Ежели что тревожное приметишь, быстро беги ко мне для принятия мер. Иди!
Ярыжка Антиох с поклоном упятился к двери и прикрыл ее за собой бережно, словно она была сбита не из крепких досок, а из тонкого пластинчатого льда от первых на Волге заморозков. Князь Григорий, чтобы не терять времени, дал приказание дьяку Ивану, который без позволения воеводы так и не посмел присесть на лавку, у конца которой все это время терпеливо стоял:
– Теперь же, дьяк Иван, поспеши к стрелецкому голове Федору Ельчанинову с моим повелением не мешкая и минуты взять полусотню стрельцов и схватить литвинов, которые ныне днем стояли в карауле подле воровских казаков, а с караула отсиживались до сумерек в государевом кабаке и вели там преступные угрозливые речи! Ухватив, заковать в цепи и отвести в пытошную, на дыбу вздернуть и крепко, с пристрастием пытать о воровских замыслах атамана Матюшки Мещеряка с товарищи. Кату Первушке быть на месте в пытошной! Первый спрос сними сам, дьяк Иван, а по тому спросу я решать буду, брать ли в кандалы голову литовских стрельцов Семейку, коль огласят его, альбо он к воровству своих людишек не причастен. Легко обидеть человека поспешным арестом, может затаиться до поры, а потом и припомнить при каком-либо ратном деле у стен Самары.
– Тут как тут, будет исполнено, князь Григорий Осипович, – поясно поклонился дьяк, сверкнул розовокожей лысой головой и, торопливо выйдя из горницы, только в сенцах посмел надеть дорогую песцовую шапку, которой весьма гордился перед небогатыми самарянами. Вдохнул холодного воздуха, крякнул, пригладил в безветрии ночи пышную бороду и торопливо заскрипел валенками, направляясь к избе, где проживал второй воевода и стрелецкий голова Федор Ельчанинов.
– Упредим воровской бунт в Самаре, так нам это зачтется перед государем Федором Ивановичем, – размышлял вслух дьяк Иван. – Глядишь, радение мое приметит сам Андрей Яковлевич Щелкалов, думный дьяк и соправитель при Борисе Федоровиче Годунове! – имена великих людей дьяк Иван даже в далекой от Москвы Самаре произносил с невольным душевным трепетом. – Коль приметит в счастливый час, то и к себе в Посольский приказ, тут как тут, взять может! Ишь ты-ы, спокойно спит стрелецкий голова Федор Елизарьев сын, – проворчал дьяк Иван, подходя по скрипучему утоптанному снегу к крыльцу второго на Самаре человека. – Ва-ажничает перед приказным дьяком Федька! На мои поклоны даже головой не качнет! – Дьяк Иван недолюбливал стрелецкого голову Ельчанинова за то, что был тот к нему непочтителен, величаясь тем, что занят возведением оборонительных сооружений и ратной службой, а не «пероскрипеньем» как не единожды с презрением говорил Ельчанинов среди своих сотоварищей.
– А вот тут как тут и поглядим вскоре, чья судьба будет счастливее, Федор Елизарьев сын! – бубнил себе под нос дьяк Иван, дергая за ручку звонкого колокольчика, который резво затренькал в сенцах за дверью. – И кто из нас наипервейшим будет в Москве!
В сенцах послышались грузные шаги, полусонный голос недовольным тоном спросил:
– Кой бес по ночам шастает, а?
Дьяк Яван, в душе радуясь, что прервал крепкий сон стрелецкого головы, столь же неласково прокричал в ответ:
– Не бес, стрелецкий голова Федор, шастает, а приказной дьяк Стрешнев, тут как тут, по государеву «слову и делу» пришел от воеводы князя Григория! Отворяй дверь, велено тебе срочно дело свершить весьма важное!
За дверью гулко громыхнул дубовый засов, в проеме, накинув кафтан поверх исподнего белого белья, объявился стрелецкий голова Федор, высокий, плечистый, с горбатым носом и черной клинышком бородкой. В его облике угадывалась примесь крови потомков из южных, из-за реки Терек, народов, которые, спасаясь от турок и персов, немалым числом и поныне бегут через горы к терским и донским казакам на государеву службу.
Дьяк Иван объявил стрелецкому голове повеление воеводы и добавил, что теперь же идет поднимать с постели ката Петрушку, чтоб готовил допросную снасть и разжигал жаровню…
Лохматый и нечесаный кат Петрушка, ковыляя на с детства вывихнутых ногах, зевая редкозубым, в кабацких попойках выбитым ртом, ворчал, проклиная прикованных цепями к срубу дюжих литовских стрельцов, из-за которых приказной дьяк не дал ему толком даже уснуть! Поднял с соломенного матраса в пору первых петушиных перекличек. Раздетые по пояс, светловолосые и голубоглазые, литвины опасливо следили за молчаливым, на весь божий свет злым из-за собственного уродства катом Петрушкой. Не стерпев боли, надрывно кричали, когда плетеный кнут со свистом опоясывал рубцами изрисованные спины и плечи. Дьяк Иван сидел за грубо сколоченным столом, старался не смотреть на орущие, искусанные до крови губы истязуемых и твердил свои вопросы с упорством лесного дятла:
– Какие воровские речи сказывал при вас атаман Матюшка Мещеряк стрелецкому голове Семейке Кольцову? Кто, тут как тут, послан Матюшкой из Самары на Яик к разбойным атаманам с призывом идти на Самару, город порушить и государевых ратных людей с Волги согнать? О чем воровской атаман Матюшка сговаривался с государевым ослушником князем Шуйским?
– О том ничего не ведаю! – твердил рыжеволосый литвин Казимир, напрасно стараясь, гремя цепями, увернуться от очередного сноровистого удара кнутом. – Не вхож я был к воровским казакам! Туда вхож был только наш сотник да отрок Митроха для передачи снеди! А что спьяну сболтнул, так это для похвальбы, а не в угрозу воеводе! А-а, дьявол кривоногий! Бьешь без жалости! Так бы и черти тебя в аду жарили, не взирая на твои вопли и слезы!
– О чем говорили Семейка и Матюшка? Кого посылали на Яик с призывом идти на государев город порушить его и стрельцов согнать? Запираешься, вор! Петрушка, подсунь государевым изменникам под стопы жаровенку, авось от горячих угольков языки-то у них, тут как тут, помягче станут! – а сам, чтобы не задохнуться запахом горелого человеческого мяса, зажимал левой двупалой клешней ноздри тонкого остренького носа с черной бородавкой на горбинке.
Наутро невыспавшийся, с красными от дыма и гари глазами, но с сияющей улыбкой дьяк Иван вошел в горницу воеводы Засекина, от которого с порожней посудой только что проворно ушла рослая и полнотелая стряпуха Арина, успев поясно поклониться приказному дьяку. Не дожидаясь вопроса князя Григория, с порога сдернул шапку и радостно объявил:
– Доподлинно тут как тут, с пытки сознались своровавшие литвины! Есть, есть средь них злоумышленники, сговорились с атаманом Мещеряком призвать казаков с Яика и с Увека подступить к Самаре весьма в скором времени!
Князь Григорий резко поднялся с лавки за столом, где только что читал послание от астраханских воевод о переговорах с ногайским ханом Урусом, облокотился обеими ладонями о красного цвета скатерть и сквозь зубы процедил:
– Ну-у и… когда ждать воровского набега?
Дьяк Иван шумно сглотнул подкатившийся к горлу спазм, боясь быть услышанным писарчуком, сообщил роковые дни возможного прихода казацкого войска под Самару:
– Сказали своровавшие стрельцы десятника Януша, что атаман Матюшка ждет выручки с Яика от атамана Барбоши либо на Алексеев день человека божия; или на Благовещеньев день[44], покудова степь тверда и грязи нет, а не успеют к этому сроку, то по сходу льда с Волги и с реки Самары, когда вода вовсе располоводится.
Князь Григорий медленно опустился на лавку, тряхнул обнаженной головой, зажмурил серые с красными прожилками глаза и прошептал сам себе в усы:
– Верно сказывали старики, что нет такого дома, где не было бы содома! – Поднял голову, строго посмотрел на застывшего у порога дьяка Ивана: – Дознался, кого спроводил атаман Матюшка к казакам?
Дьяк Иван отрицательно помотал головой, раскачивая бородищей по серому добротному кафтану, пояснил:
– Сказывали на жаровне десятник Янушка и иные стрельцы, что этого им неведомо. Да ночью, тут как тут, под утро стрелецкий голова Ельчанинов по моему слову, князь Григорий Осипович, заковал казаков в цепи и тако же приволок в пытошную. Кат Петрушка, малость поспав, примется и за них, в моем присутствии.
– Добро сделал, что успел атамана и есаулов сволóчь в пытошную, покудова литвины не освободили их, – князь Григорий покомкал в пальцах курчавую бородку, спросил:
– Да, дьяк, а что показали литвины на своего сотника Семейку Кольцова? Своровал, аль чист совестью перед государем Федором Ивановичем? Не сговаривался ли с воровским атаманом Мещеряком? Сказывай!
– Дознался и о Семейке Кольцове, князь Григорий Осипович, дознался! – быстро заговорил дьяк Иван, то и дело сглатывая спазм в горле, будто слова, которые он выговаривал с радостной поспешностью, проходя горлом, оставляли во рту терпкий налет, как от недозрелого лесного терна.
– Ну-у и? – поторопил князь, чувствуя, как ладони покрываются холодной испариной. В голове пронеслась страшная догадка, а что если с приходом казаков литвины-стрельцы ударят в спину? Тогда, как пить дать, Самаре не стоять более, сожгут и чурочки дымящие в реку покидают… вместе с телами побитых стрельцов головы Ельчанинова! Да и ему, воеводе Засекину, не миновать висеть в лютой петле над черным пепелищем.
«Эх, зря поторопился я задерживать атамана Матюшку в Самаре! – с запоздалым раскаянием подумал князь Григорий. – Пусть бы сплыл он к Астрахани со своими казаками, а там местные воеводы как хотели, так и поступали бы с ним!»