«Военный госпиталь 2-го оперативного флота США», – прочитал я надпись над центральным входом и осторожно покосился на доктора.
Вздохнув, тот закончил листать историю болезни, отложил журнал и, схватив мое запястье, принялся считать пульс.
«Стало быть, приехали…»
Всю дорогу до палаты, где предстояло провести неопределенное время, я старался запомнить детали, которые, возможно, мне пригодятся: коридорные повороты, номера лифтов и этажей, таблички на дверях, мимо которых везли коляску с моими носилками. Делал я это аккуратно, так как противный тип в штатском не отставал, вышагивая рядом.
Палата оказалась маленькой, одноместной, с отдельным туалетом и единственным большим окном. На стене над изголовьем находилась целая панель с всевозможными клавишами, лампочками и розетками. Напротив кровати располагалась раковина умывальника и прямоугольное зеркало, над которым я заметил сверкнувший глаз камеры наблюдения. Слева – между кроватью и окном – стоял белый стол-тумбочка и единственный стул. У двери имелся встроенный шкафчик для личных вещей пациента.
Два медбрата аккуратно переложили меня с носилок на кровать. Чернокожий врач в это время негромко разговаривал с местными коллегами, периодически переворачивая листочки из истории моей болезни…
Из их разговора я понял только несколько фраз: «Переохлаждение», «начальная форма истощения», «амнезия», «глубокий шок вследствие нервного потрясения».
«Молодец доктор, подыграл, сам того не понимая, – возрадовался я, услышав подобный диагноз. – Еще бы местные знахари не подвели».
Впрочем, я был осведомлен о корпоративной этике в медицине, и вряд ли Северная Америка в этом вопросе далеко ушла от других континентов. Так что, если один коновал укажет на прыщ и скажет: «Ветрянка», то другой скорее промолчит, чем опровергнет и озвучит свой диагноз. Да и не станут врачи центрального флотского госпиталя опровергать очевидное. Ведь пока подозрительный мужик не докопается до истины, я остаюсь обыкновенным матросом американских ВМС, чудом выжившим в эпицентре ядерного взрыва. В глазах обыкновенных граждан – я почти герой. И пострадавший, коему требуются постоянный уход с квалифицированной медицинской помощью.
После того как корабельный врач передал меня госпитальным эскулапам, настал черед утомительных процедур.
Потом в палате появилась сердобольная матрона преклонных лет – высокая, сухощавая, в очках с толстыми линзами, с морщинками у глаз и ярко накрашенными губами. Поставив на прикроватную тумбочку поднос с тарелочками и чашками, она присела рядом на стул и принялась кормить меня с ложечки жидким супом. При этом она ласково бубнила довольно низким голосом, убеждая меня, словно малого ребенка, в необходимости хорошего питания.
Добросовестно перетерпев медицинские экзекуции, а также произведя необходимые наблюдения и неплохо перекусив, я отключился. В самом прямом смысле. Нет, сознания я не терял, в кому не впадал, с клинической смертью на свиданку не бегал. Я просто уснул крепким богатырским сном, ибо последние сутки одарили целым букетом ярчайших событий. Таким букетом, каких не видел со времен службы во «Фрегате».
Проспал я часов пятнадцать. Спал настолько крепко, что лишь однажды услышал шаги вошедшей в палату медсестры. Лишь раз ощутил прикосновение ко лбу ее прохладной ладони. Хотя был уверен: за ночь она навешала меня неоднократно.
Проснувшись утром следующего дня, обнаруживаю сидящего на единственном стуле типа в штатском.
«Вот, привязался, гаденыш! – возмущаюсь про себя. – Человек такое пережил, а он…»
Сообщив персоналу нажатием клавиши на панели о моем пробуждении, он нависает над изголовьем кровати и опять пристает с дежурными вопросами. Как меня зовут? С какого я корабля? Из какого штата завербовался на военную службу?..
Упорно молчу, глядя в одну точку. А от дальнейших расспросов спасает появление сотрудников госпиталя.
И снова приходится терпеть многочисленные процедуры: забор на анализ крови и мочи, снятие кардиограммы, измерение давления, пульса и температуры, растирание, поглощение пилюль, несколько внутривенных уколов…
Мужика в штатском на время процедур просят удалиться из палаты. Не видно его и за завтраком, когда уже знакомая пожилая матрона в очках кормит меня с ложечки пресной молочной кашкой. И слава богу, что не видно, так как бабулька по привычке сопровождает свою работу милым лепетом и по простоте душевной приоткрывает некоторые важные детали.
То ли она действительно верит в мое «овощное» состояние, то ли при кормежке пациентов всегда озвучивает самые горячие новости, услышанные в коридорах и кабинетах госпиталя. Точно не знаю.
– Ешь, мой дорогой. Тебе здорово повезло… Ты ведь единственный, кто выжил после странного взрыва посреди океана, – говорит она, пытаясь засунуть ложку с кашей до самых моих гланд. – Внизу у ворот госпиталя уже собрались полчища журналистов и репортеров. Ты теперь известная личность, и каждый хочет тебя сфотографировать. Каждый хочет задать несколько вопросов. Ешь, тебе нужны силы…
«Вот оно что. Стало быть, я выжил один, – думаю я, глотая невкусный завтрак. – Не иначе меня спас титановый корпус «Барракуды». Славная была субмарина. Жаль, что погибла…»
– Ешь-ешь, мой мальчик, – шевелит матрона тонкими накрашенными губами. – Тебе очень нужны силы…
«Да зачем они мне нужны-то?» – так и хочется возопить. Но я молча открываю рот и заглатываю пищу.
А она, будто услышав мой вопрос, отвечает:
– Сейчас по просьбе одного господина из какой-то секретной организации наш профессор введет тебе в вену специальный раствор и…
«Какой еще раствор, мамаша?! – едва сдерживаюсь, чтобы не выдать себя. – И что со мной после этого будет?!»
Но ту не надо было спрашивать. Она продолжала пихать в мой рот кашу и делиться подробностями предстоящей процедуры:
– Этот растворчик быстро растечется по твоим жилам и окажет воздействие на центральную нервную систему. Он вернет тебе на полчаса способность мыслить, говорить, после чего ты расскажешь этому странному господину даже то, о чем давно позабыл. Честно расскажешь, подробно и в самых ярких красках…
«Охренеть! – отворачиваю голову, давая понять, что сыт по горло. – Ишь, сволочи, чего удумали! Слышал я о подобных препаратах. У нас они называются «сывороткой правды». Как же мне выкрутиться?..»
Глава 10
США; штат Мэн. Борт торгового судна «Николай Макаренко». Настоящее время
Всевидящее око камеры находилась в самом неудачном месте – аккурат над зеркалом умывальника, что располагался напротив кровати. Мне ничего не было известно о том, какой у объектива угол обзора и вообще работает ли система наблюдения. В моем распоряжении имелись только обрывки общей информации: палата находится на третьем этаже; за дверью постоянно отирается охранник в белой рубашке и с пистолетом на ремне; в госпитальных холлах и коридорах полно медперсонала и находящихся на лечении пациентов.
Однако надо что-то предпринимать. Пребывая в здравом рассудке, я не открою типу в штатском своей главной тайны. А вот «сыворотка правды» способна сыграть злую шутку даже с самым стойким человеком.
Итак, времени в обрез. Мозг лихорадочно работает в поисках выхода. Мне нужно выиграть буквально одну минуту. Ведь если картинки происходящего в палатах выведены на мониторы охранников, то поднять тревогу и сорвать мои планы – дело нескольких секунд…
Матрона заканчивает экзекуцию под названием «завтрак» и собирается покинуть мое временное пристанище. В тарелочке остается немного кашки. Тетка тщательно собирает ее ложкой и подносит к моим плотно сжатым губам…
Сумбур в голове внезапно трансформируется в некую сумасшедшую идею.
«А что? – разжав губы, набираю полный рот противной американской жижи. – Надо попробовать. Других вариантов нет, и не предвидится».
Делаю вид, будто глотаю кашу и… захлебываюсь. Начинаю кашлять, разбрызгивая по сторонам пищу. Вскочив со стульчика, матрона приподнимает мою голову, дабы я не задохнулся, вытирает матерчатой салфеткой лицо и одеяло… Затем мчится к раковине – смочить ее водой. Этого я и добивался. Еще раньше мной была замечена одна немаловажная деталь: человек, стоящий у раковины, полностью загораживал лежащего на постели от объектива камеры наблюдения. Голова высокой американской матроны маячила точно на уровне камеры.
«Пора!» – скомандовал я и бесшумно поднялся с кровати. Мне нужно было выиграть одну минуту. Лучше, конечно, две, но тетка вряд ли провозится у раковины дольше. Я это понимал. И поэтому действовал молниеносно.
Распахнув раму, я даже не посмотрел вниз. Мне было все равно, что расположено под окном: изумрудная лужайка из ровно подстриженной травы, аллея из разноцветной брусчатки или стоянка автомобилей. Перемахнув подоконник, цепляюсь руками за нижний элемент рамы. Подо мной козырек одного из входов в госпиталь, до которого метров шесть-семь. Высоковато. Но зато в радиусе пятидесяти метров ни единой души. Это неплохо. Разжимаю пальцы в тот момент, когда в палате раздается удивленный возглас матроны. Лечу вниз, представляя космическое удивление на ее припудренной физиономии. Козырек оказался сделан из хрупкого полупрозрачного пластика и почти не замедлил моего падения. С диким хрустом проломив ребристый материал, я рухнул на красивое мраморное крыльцо. Куски разломанного препятствия сыпались мне на голову.
Черт!.. – вскочил я на ноги.
Левое бедро было основательно распорото, от боли в ушибленном локте из глаз сыпались искры. Заняться ранами я решил позже. В эту минуту требовалось исчезнуть с территории госпиталя. Исчезнуть быстро и навсегда.
Нырнув в густые заросли южных деревьев, помчался к ближайшему забору.
«Хорошенький у меня видок, – горевал я, перемахивая через добротное каменное строение. – Трусы погибшего американского матроса. И все…»
Да, любой повстречавшийся горожанин непременно примет меня за сумасшедшего. Или за сбежавшего из закрытой клиники наркомана. Что, впрочем, одно и то же. Ладно, как-нибудь прорвемся. В запойный период моей жизни бывало и не такое.