Он повернулся к Путилову, высокий крахмальный воротничок врезался ему в щеку, и он рванул его от шеи:
— Но, может быть, если освободят их человека, а вы сделаете в цехе отопление…
— Они найдут еще сто поводов, — спокойно ответил Путилов.
— А если убрать всех подстрекателей?
— Слово «подстрекатель», Александр Иванович, надо забыть, — убежденно ответил Путилов. Он поставил локоть на стол и, склонив голову, оперся худощавой щекой на ладонь и продолжал тихим голосом, будто говоря о чем-то сугубо житейском и даже интимном — Подстрекателей, Александр Иванович, нет. В охранке работает мой близкий знакомый, полковник, он просветил меня на сей предмет… Есть политическая партия, которую все мы прозевали и которая сейчас в России самая мощная политическая сила, ведущая за собой огромнейшие толпы. То, что мы сейчас видели, работа этой партии. Господа социал-демократы. Боль-ше-ви-ки… И у них одна задача — уничтожение русской монархии и всей российской буржуазии… нас с вами в том числе, и, может, в первую очередь. И если мы, именно мы не примем меры к спасению России и себя, все рухнет к чертовой матери.
— Что же вы предлагаете? — тихо, в тон Путилову спросил Гучков.
Путилов продолжал так же тихо и доверительно:
— Ударить в колокола, как Минин и Пожарский, заложить все, что мы имеем, но спасти Россию… Мы люди дела, последние в России люди дела, и только мы и можем сейчас что-то предпринять.
— Но что? Что? — нетерпеливо спросил Гучков. О том, что нужно что-то предпринимать, чтобы отвратить угрозу народного бунта, Гучков думает и разговаривает не впервые. Есть круг людей, в который входит и он, где эта тема муссируется уже давно, но, если быть откровенным, он в близкий глобальный бунт еще недавно не верил. Сейчас верит…
— Лично я постараюсь разбудить всех, на ком держится экономика государства, — несколько оживленней сказал Путилов. — Для всех нас вопрос прост — с сего дня отдать все во спасение отечества. Но мы только фундамент, и к тому ж у нас нет опыта вершить дела государственные. Поэтому на фундаменте следует срочно построить государственную власть, способную с помощью армии, этой последней силы государства, со всей решительностью и беспощадностью остановить бунт и навести в государстве порядок. Вы, Александр Иванович, принадлежите к нашему миру и миру тому, вы же еще и член Государственного сонета, поэтому я с вами и решил поговорить…
— Другой, более решительный царь? — осторожно спросил Гучков, пытаясь вглядеться в глаза Путилова, прячущиеся в глубоком подбровье.
— Разве такого царя найдешь? — вздохнул Путилов. — Нужно правительство с царем в голове. Это прежде всего… А потом можно найти и царя, если… потребуется…
— Сложность, Алексей Иванович, в том, что нынешнее безмозглое правительство поддерживает царь и его окружение.
— Тем хуже для царя с его окружением, — тихо и печально отозвался Путилов и продолжал, отжимая в кулаке свою бородку — Я мыслю себе так… Единственное место, где сейчас еще можно что-то сделать вопреки правительству дураков, это Дума. Там это можно и облечь в юридически оправданную операцию от имени, так сказать, общества. Надо идти к Родзянко и поднять его на бунт Думы против правительства. Свалить правительство, изолировать Николая с его окружением. Создать правительство из решительных людей, способных беспощадно подавить революционную смуту. А мы все это поддержим, дадим деньги. Какие угодно деньги! Не знаю, как другие, а я бы хотел во главе этого правительства видеть вас.
Гучков ничего не ответил. Он думал о том, что Путилов прав: остались только две реальные силы — армия и мир деловых людей, которых он хорошо знал, имел в нем немало друзей, умных, решительных, которые не спасуют и в таком деле. Но для того чтобы эти две силы объединить и привести в действие, в самом начале нужна помощь влиятельных лиц из той же армии и из политических кругов. Без привлечения этих сил можно все пустить на холостой ход. Он лично хорошо знает многих нужных людей и готов хоть сегодня вступить с ними в переговоры. Медлить нельзя…
Гучков поднял голову, коснулся пальцами своих круто падающих усов и спросил:
— А вы думаете, что все это еще можно остановить?
— Вспомните, Александр Иванович, девятьсот пятый год! — тихо воскликнул Путилов. — Все же вокруг пылало, а прошло несколько месяцев, и все — пожара не стало. Сейчас главное — создать правительство, которое сможет навести в государстве порядок. Это правительство решительно поддержат наши европейские союзники, а это гарантия могучая.
— Но пойдет ли ва-банк Родзянко? — подумав, сказал Гучков.
— Пойдет. Должен пойти. Он же рвется возглавить правительство доверия. Пообещайте ему. Ведь только одно слово изменится — вместо «доверия» будет «действия»…
— Он не так прост… — Гучков отрицательно качнул головой.
— Да что стоит его сложность по сравнению с нашей задачей? — воскликнул возмущенно Путилов — ему показалось, что Гучков хочет укрыться за сомнениями. — Разговор начистоту — вопрос стоит так: или вы сегодня же включаетесь в это дело с полной верой в него, или сейчас же скажете мне «нет», и мы расстанемся… по-хорошему…
— Давайте вместе обдумаем, что должен сделать в Думе Родзянко? — вместо ответа деловито сказал Гучков.
— Вот это уже разговор мужской, — сдержанно ответил Путилов.
В следующие три дня автомобиль Гучкова можно было видеть в самых разных местах Петрограда. Он встречался с деловыми людьми, которых хорошо знал, которым верил и теперь хотел привлечь к участию в святом деле спасения России от ужаса революции. Эти люди боялись революции не меньше, чем он сам, и они тоже были решительными противниками нынешнего правительства, неспособного к действию. Но, к великому недоумению Гучкова, многие из них свое участие в деле ставили в прямую зависимость от того, что будет с царем и монархией, и были убеждены, что Россия без монархии немыслима. Гучков легко обещал им и монархию, и царя, будучи уверен, что потом эти люди будут вынуждены подчиниться ходу событий.
Среди лиц военных Гучков ожидал большей решительности. Он встретился с генералами Крыловым, Поливановым и Гурко…
Генерал Крылов готов на все — так он заявил поначалу. И даже предложил в качестве военного диктатора начальника штаба Ставки генерала Алексеева, тем более что именно он недавно выдвигал идею военной диктатуры. Но дальше следовала куча оговорок, главная из которых — надо все делать так, чтобы каждый шаг происходил от имени монарха. Опять монарх!..
Гучков встречался и с политиками, которых он считал в той или иной степени способными на действия или хотя бы достаточно умными, чтобы не помешать этому действию. Он встретился с Терещенко, Крупенским, Шульгиным, Милюковым — все они поддерживали свержение нынешнего правительства, но, когда речь заходила о дальнейшем, они словно теряли способность мыслить логически и снова и снова начинали беспредметные рассуждения о том, как лучше поступить с царем — свержение или мирная передача короны наследнику. Или великому князю Михаилу… или еще кому… Опять та же кость в горле!.. Когда Гучков сказал Шульгину, что сейчас главное — немедленно подавить революцию, тот патетически воскликнул: «Я монархист до мозга костей и призыв к подавлению хочу услышать из уст монарха, тогда я и сам возьму винтовку!..» На что Гучков ответил: «Придет время, и оно уже за вашей дверью, когда вы поймете, что сейчас только голос пулемета способен остановить непоправимую беду…»
И все-таки Гучков не терял надежды и продолжал убеждать нужных людей. В отношении политиков он решил поставить на их характер, верней, на извечную их бесхарактерность — надо начать дело, и оно само потянет за собой тех из них, у кого есть голова на плечах.
Теперь Родзянко. С него все должно начаться…
Председатель Думы Михаил Владимирович Родзянко понимал, что для предотвращения катастрофы Дума ничего сделать не может. И все же еще надеялся на что-то… Последнее время на стереотипные вопросы «Как дела?» или «Что нового?» он отвечал тоже стереотипно: «Все идет как идет». Это его выражение даже попало в печать. В юмористическом журнале было напечатано злое стихотворение про некоего доморощенного Диогена, с которым происходят всякие жизненные неприятности, а он твердит в ответ: «Все идет как идет», наконец его загоняют в бочку, с великим трудом туда его запихивают (явный намек на комплекцию Родзянко), а он из бочки кричит: «Все идет как идет…»
Особенно тяжело и ясно Родзянко осознает, что разброд, царящий в самой Думе, устранить немыслимо. И дело было уже не в том, что правые думают иначе, чем левые. Все перепуталось.
Только самые левые ясно хотят одного — свержения самодержавия. А среди всех остальных, даже среди тех, кто примкнул к «прогрессивному блоку», никакого единства не было, любое начинание блока тонуло в бесконечных спорах по поводу чуть ли не каждой фразы, а то и слова. Последнее время выявилось нечто еще более страшное — многие депутаты все, что происходило в Думе, стали рассматривать под единственным углом зрения — поможет ли это им спасти личные состояния, имения, фабрики, должности?.. Да и сам Родзянко, думая о надвигающейся катастрофе, все чаще с тревогой думал о своем громадном имении в Екатери-нославской губернии. Все идет как идет — это верно. Но как же жить дальше? Как, как спасти и монархию, и привычный уклад жизни? Единственная и, кажется, последняя надежда — «правительство доверия». Но если медлить с действием, ничего не получится. Слух о монархическом заговоре во главе с царицей, программа которого: сепаратный мир с Германией и подавление революции беспощадной диктатурой, — все упорнее. Сиятельные идиоты не понимают, что это только ускорит революцию. Наконец, и это, может быть, самое опасное: социал-демократы все активней действуют по всей России и в армии, призывая к свержению самодержавия и соблазнительной экспроприации частной собственности, и охранка, судя по всему, справится с ними не в силах.
Утром Родзянко приехал в Думу…