Вопрос о куклах серьезно обсуждался на совещании между их родителями, мсье Вайяном и няней Паней. Сергей Владимирович и учитель не находили ничего предосудительного в том, чтобы девочки, которым только что минуло пятнадцать лет, играли в куклы, Людмила Николаевна была такого мнения, что им это даже полезно в известном смысле: приучает их к домовитости, к порядку, приохочивает к женским рукоделиям. Но няня Паня энергично стояла на своем: барышням года вышли замуж выходить и в куклы играть им теперь неприлично; женихи узнают, смеяться станут. И сколько ни повторяли ей, что о женихах для них думать еще рано, что им надо прежде сил и здоровья набраться, она от идеи своей не отступила и добилась-таки своего — ей разрешили отучить девочек от кукол.
Это случилось всего только год тому назад, а вот как была права няня Паня: весной вышло так, что барышень представили ко двору, а зимой для них сделали бал с оркестром, парадным ужином, блестящими кавалерами, как для настоящих барышень-невест, одним словом.
А барышни-невесты по мере того, как отдалялись от парадных комнат, радостно оживали и, тихо щебеча между собою, едва касаясь носками белых атласных башмачков до пола, вприпрыжку бежали к себе. Здесь они были у себя дома, стесняться им было нечего, и с порога, завидев издали няню Паню с Феней, они стали, перебивая друг друга, рассказывать им про вынесенные впечатления и рассказывали бы долго, если бы старушка с притворной суровостью не приказала им скорее раздеваться, молиться Богу и ложиться спать.
— Маменька позволила сегодня не завиваться! — заявили барышни.
— Какая уж тут завивка! Утро, добрые люди к заутрени пошли, — ворчала няня, снимая с Сони юбочки и расшнуровывая ей корсет. — Чего там шепчетесь? — сердито обернулась она к другой своей воспитаннице, которую разувала Феня. — Разгуляетесь, и сон пройдет, завтра головка будет болеть. Не дери волосики, Сонюшка, запрячь их в чепчик да и ложись с Богом, завтра расчешешь. Сегодня уж «Верую-то» не читайте, Господь простит! Прочтите «Отче наш», «Богородицу», «Ангелу хранителю», за родителей положите по поклону, да и будет, — продолжала она командовать, в то время как девушки, в длинных ночных рубашках и чепчиках, становились на колени перед киотом.
Затем, уложив их в постель, няня поправила лампадку; мысленно творя усердную молитву за своих «пичужек», и вышла в соседнюю комнату, где за шкафами с платьями стояла ее кровать.
Дверь за собою она не притворяла; сон у нее был чуткий, и просыпалась она часто, а проснувшись, тотчас же начинала прислушиваться к тому, что делается в комнате барышень. Не бредят ли во сне, не ворочаются ли, не грезится ли им страшное что-нибудь? Горит ли ярко лампадка у них перед образами? Враг-то не дремлет! Стоит только грешному человеку зазеваться, светлому лику Спасителя в тень уйти, молитвенным словам испариться в воздухе, и он тут как тут со своими таинственными наветами, мрачным обаянием греховных искушений.
У Ратморцевых вели очень правильную жизнь и приемы у них были так редки, что после бала не только господа, но даже и люди не могли вдруг войти в прежнюю колею. Целым часом позже обыкновенного поднялись все в доме; в восемь часов утра комнаты еще не были убраны, горничные и лакеи без толку болтались по коридорам, разговаривая про вчерашнее торжество и хихикая между собою, в полной уверенности, что господа будут почивать долго и торопиться делать дела не стоит.
Старый камердинер Захар Ипатович, который лег позже всех, к утру заснул так крепко, что не слышал баринова звонка; пришлось растолкать его, чтобы разбудить.
— Что? Барин зовет? — пробормотал он спросонья и срываясь с войлока, чтобы скорее стряхнуть с себя дремоту.
— Барин, не дождамшись вас, сами вышли в прихожую и Петьку позвали, — заявил казачок, прибежавший, чтобы разбудить его.
— Изволят гневаться?
— Ничего. Приказали карету закладывать.
— Кто же им умываться подавал?
— Петька, должно быть. Они только спросили, спите вы аль вышли куда. Петька сказал, что вы в кухне.
— А… а… Чай-то подали уже им?
Эти вопросы Захар кидал скороговоркой и отрывисто, торопливо справляя свой туалет, умываясь над глиняным тазом из жестяного ковшика, которым он черпал воду из деревянного ведра, принесенного в его каморку казачком, напяливая сюртук и расчесывая седые волосы, которые он носил до плеч длинными, что придавало его благообразному, худощавому лицу патриархальный вид.
— Чай Авдотья Семеновна наливают. Как я бежал сюда, Яшка самовар в чайную принес, — продолжал докладывать казачок; когда же старик, уже одетый, направился к двери, он заявил ему, что двое каких-то к нему пришли и уже давно ждут его.
— Двое? Кто такие? Где они? — спросил Захар Ипатович.
— С заднего крыльца пришли. Иван Васильевич в буфетную провел. Ждут там теперь… давно уж.
— Что же ты меня, болван эдакий, раньше не разбудил? — проворчал старик и направился в буфетную, длинную, темноватую комнату с одним окном, у которого стояли двое посетителей в скромной, почтительной позе людей, опасающихся стеснить своим присутствием обитателей дома.
В том из них, что был пониже, потолще и посмелее, Захар Ипатович Уже издали узнал своего знакомого, купца Бутягина, и его сухое, морщинистое лицо оживилось.
— Петр Назарович! Наше вам почтение! Что это вы как рано к нам, батюшка, пожаловали? Дельце, верно, есть, — приветливо проговорил он, ускоряя шаг.
— Дельце, Захар Ипатович, дельце, — ответил Бутягин, низко кланяясь и при этом искоса поглядывая на своего спутника, высокого малого в чуйке и в широких шароварах, засунутых в смазные сапоги.
При появлении камердинера из противоположного конца комнаты незнакомец попятился еще дальше назад, вглубь темного угла, в котором стоял неподвижно, опустив голову и теребя в руках картуз.
Захар Ипатович глянул на него и, кроме густой шапки вьющихся волос, ничего не увидел. Лицо, белевшее из-под кудрей, казалось юным, но разобрать черты было невозможно. В недоумении старик перевел вопрошающий взгляд на Бутягина.
Этот самодовольно ухмыльнулся.
— Барина бы нам повидать, Сергея Владимировича, — вымолвил он, кивая на своего спутника и с особенною торжественностью отчеканивая слова.
— Барин в Сенат едут, — возразил камердинер, не переставая перебегать взглядом от Бутягина к незнакомцу, жавшемуся к стене в темном углу.
Волнение Захара Ипатовича возрастало с минуты на минуту: он начинал догадываться, кто этот юноша.
— Едут сейчас? — повторил с досадой Бутягин, почесывая у себя за ухом. — Экое горе! А мы вот с Григорием Александровичем нарочно пораньше пришли, думали — самое время их застать.
При имени «Григорий Александрович» на лице старика выразился испуг, и он так растерялся, что с минуту как вкопанный стоял с выпученными глазами.
— Да, да, нарочно пораньше собрались, — продолжал сетовать Бутягин, видимо наслаждаясь изумлением приятеля.
Захар Ипатович рассмотрел наконец пришельца. Это был красивый юноша, на вид лет семнадцати, с большими карими глазами и короткой русой бородкой, удлинявшей правильный овал его тонкого лица. Он был очень бледен; краска, вспыхивавшая на его немного впалых щеках, мгновенно исчезала, в смущении он не знал, куда девать глаза, и немилосердно мял в руках картуз. Невзирая на простонародную одежду, в которую он облечен, во всей его фигуре было что-то элегантное, чуйка сидела на нем, точно на ряженом, руки были узкие и белые, с длинными, тонкими пальцами.
— В каком, значит, одеянии тятенька их нашли, в таком и предоставили, — пояснил Бутягин в ответ на взгляды, кидаемые на него Захаром Ипатовичем.
— Сейчас доложу, — выговорил наконец, задыхаясь от волнения, этот последний и быстро пошел к кабинету.
— Не робейте, сударь, — обратился с самодовольной усмешкой Бутягин к своему спутнику.
— Я ничего, Петр Назарович, — дрожащими губами вымолвил чуть слышно юноша.
— Робеть вам не след, — наставительным тоном продолжал шептать его покровитель. — Дяденька ваш — господин добрый и благочестивый, ни для кого на свете кривить душой не станет. А уж супруга их, тетенька ваша Людмила Николаевна, — ангел во плоти, можно сказать.
Долго распространяться ему не пришлось. Очевидно, весть о их появлении разнеслась по всему дому. Из всех дверей выглядывали любопытные глаза.
Выползла из своего уголка за барышниными шкафами и няня Паня, а также Акулина Осиповна с барыниной половины. Встретившись в коридоре, старушки остановились на минуту, чтобы обменяться несколькими словами, доказывавшими солидарность их взглядов относительно события, взволновавшего весь дом.
— Прямо к нам его привели, — заметила няня Паня.
— А то куда же? Больше некуда, как к нам, — с достоинством выпрямляясь, возразила Акулина.
— Совсем еще молоденький! — вздохнула первая.
— Двадцать второй год ему, — заметила вторая.
— Робеет, поди чай, сердечный!
— Как не робеть!
Старушки прошли прямо к тому углу, где стоял Бутягин со своим протеже.
— Здравствуйте, Петр Назарович!
— Мое почтение, Акулина Осиповна. Как поживаете, Пелагея Васильевна?
— Все ли у вас благополучно? Супруга ваша, детки?
— Благодарим покорно, все слава Богу.
Говорилось это одним языком, но во взглядах, которыми они обменивались, выражалось совсем другое.
«Привели? Неужто он? Подкидыш из воспитательного дома? Марфы Митревны сынок?» — спрашивали глазами старухи.
«Он самый! Взгляните только на него и увидите, что сомнения быть не может», — отвечал им улыбкой и кивками Бутягин.
Старухи уставились пристальным взглядом на юношу, и радостное умиление проясняло их лица — они признавали в нем отца. Вылитый Александр Васильевич, когда он был молодым!
И на губах Бутягина торжествующая усмешка расплывалась все шире и шире.
Акулина первая опомнилась.
— Здравствуйте, сударь, — вымолвила она, отвешивая поклон незнакомцу.
— Что же вы не присядете? — приветливо заметила в свою очередь няня Паня.