И снова Ратибор изумился. Ну надо же, баба, почитай девчонка, а рассуждает, как воевода опытный. Ежу понятно, нанести внезапный удар с тыла по войску, изготовившемуся к осаде, да одновременно сделать общую вылазку из города — лучше и не придумать…
— Не наше это дело, не бабье — уже с нажимом произнесла княгиня Агафья.
— Прости меня, матушка, но нынче уже и наше! — голос Лады зазвенел — Вот мы тут сидим в тепле, а рязанцы сейчас на стенах града кровью обливаются! Кто не понимает, что врага лучше бить на чужой земле, нежели на своей…
— Ну вот что! — возвысила голос княгиня Агафья — Устала ты, милая, с дороги. Поди отдыхай.
— Не спишь, Вышатич?
Ратибор ответил не сразу.
— Не сплю.
— И мне не спится.
Снова помолчали. Княжьи хоромы постепенно затихали, отходя ко сну. Где-то за печкой нудно пилил сверчок, заглушая прочие неясные звуки. Витязь поморщился — бесы бы взяли сверчка этого, хуже нет для охранника… И не услышишь ворога, как подберётся…
— Твои-то где сейчас, Вышатич?
— В Рязани. Князь обещал взять в Рязань за собой.
Снова помолчали.
— И мои все тамо. Отец вот на днях малым воеводой у князя Юрия Рязанского поставлен. И брат в верхоконных…
Снова повисло долгое молчание. Ратибор хорошо понимал, что молодой женщине сейчас просто нужно о чём-либо говорить.
— У моей сестры старшой малец такой смешной… — снова заговорила она — Нипочём не желает штаны летом носить. Я ему — Сёмко, ты пошто без штанов бегаешь? Гляди, собаки срам откусят! А он мне — а ежели я штаны порву ненароком, так мамка точно мне срам оторвёт. А от собак я палкой…
Витязь засмеялся.
— Я такой же смолоду был, госпожа моя. Токмо меня и за рубахи загубленные пороли, так я что удумал — с утра уйду в луга альбо в лес, сниму там одежонку, да захороню где-нито. А как набегаюсь-наиграюсь всласть, так одену и назад иду уж жених женихом…
Теперь засмеялась княгиня.
— И доколе ты так бегал-то?
— Да годов до восьми. И ещё побегал бы, да однова осечка вышла…
Витязь замолчал.
— Какая осечка? — не выдержала женщина.
— А попёрли как-то одёжу мою — Ратибор ухмыльнулся — И пришлось мне голышом в город пробираться. Так я что ещё удумал — со стадом овец прошмыгнуть решил, да овцы испугались и выдали меня страже воротной… Так в караулке голышом и сидел, покуда отец за мной не пришёл, с одёжой…
— Что сказал отец-то?
— Да так вроде ничего… Выпорол молча.
Они ещё посмеялись, и витязь вдруг почувствовал, будто на мгновение разжались невидимые чудовищные клещи, державшие за горло все последние дни…
— …Нельзя медлить, княже! Никак нельзя! Должно, Батый уж под стенами рязанскими стоит, осаду ведёт. И с каждым днём…
Рязанский боярин Вячко тяжело дышал, отдувался. Богатая шуба, положенная послу великого князя к великому князю, тяготила его в жарко натопленной комнате.
— Ты лучше скажи, сколь на стенах Рязани ратных людей осталось, Вячко Михайлович? — подал голос один из думных бояр.
— Не знаю — помедлив, ответил Вячко — Думаю, тысяч пять али шесть.
Среди бояр произошло общее движение, и князь Георгий Владимирский скептически усмехнулся.
— Как нам известно от «языков» татарских, у хана Батыги триста тысяч войска. И ты советуешь нам бросить сейчас ростово-суздальскую рать на такую орду? На верную погибель, как князь Юрий Рязанский?
— Врут! — рязанский боярин стукнул кулаком по столу — Нету такой силы у Батыги! У князя моего верные сведения добыты. Сто сорок тысяч воев у него, а остальные кашевары, пастухи бараньи да стервятники, что полон скупают да добро награбленное. И к тому ж, я думаю, потрепали их князь Юрий со товарищи…
— Ну, не знаю, сильно ли потрепали… А у меня здесь сейчас не столько войска, все за данью ушли, в зажитье… Вот соберу назад…
— Токмо сейчас, и не медля! Вот сколько есть, столь и послать войска! К тому ж на днях подмога с Чернигова должна подойти, за коей воевода Евпатий Коловрат послан. Вот враз со всех сторон и ударить по вражьему стану! А покуда будешь ты собирать всех до последнего ратника, татары Рязань возьмут, и встанут под стены Владимира. Как отбивать будешь?
— Ты меня не учи! — возвысил голос и князь Георгий — С божьей помощью отобьём как-нибудь! Вот под этими стенами и побьём всех поганых, коли так встанет. Только рать тут нужна немалая, и не спорь! Я за своих людей ответчик перед Господом, и класть их зазря не собираюсь. Не князь Юрий Рязанский! Всё, свободен!
— …Господи, просвети и наставь раба твоего, как и какими словами достучаться мне до башки деревянной князя Георгия Владимирского… Ослеплён он гордыней диавольской, один за всю Русь себя ставит… А время уходит, истекает кровью земля рязанская… И людей своих всех погубит, и землю русскую всю погубит… Просвети, Господи, и наставь!..
Боярин Вячко молился истово, крестясь и стукая в пол заросшей кудлатым седым волосом башкой, то и дело мимоходом поддёргивая сползающие исподние штаны.
В дверь тихо постучали, но боярин продолжал молиться, не обращая внимания. Вошёл рязанский витязь, из тех, что сопровождал боярина в верховой скачке до Владимира. Видя, чем занят боярин, тихонько присел на лавку в тени.
— Чего тебе, Олекса? — наконец соизволил заметить его боярин, закончив молиться.
— Там наши раненые прибыли, Вячеслав Михалыч — подал голос Олекса.
— Все живы?
— Вроде все.
— Тяжёлых нету?
— Нету. Обошлось, и раны не нагноились ни у кого.
— И то ладно… — боярин вздохнул тяжко — Сегодня уж девятнадцатое?
— На двадцатое переваливает.
— Господи… Время идёт, а толку нету! Уж лучше бы мне на стенах рязанских стоять!
— …Нет, не могу я сидеть с ними, Вышатич — княгиня Ижеславская нервно мяла руки, стоя перед окном — Сидят, вышивают… Кому вышивают-то? Хану Батыге ведь всё достанется!
Она замолчала, неотрывно глядя в застеклённое окошко, за которым стыла непроглядная зимняя тьма. Хорошие у князя Владимирского окошки, богатые — всё стекло, слюды и нету нигде…
— Женская доля шить да стирать, мужняя — в поле за своих умирать… — отозвался Ратибор, помолчав.
— И ты! — молодая женщина отвернулась от окна — И ты тож туда! Ровно мы овцы в загоне! Нет, Вышатич, не таковы бабы русские, не знаешь ты нашего нутра…
— Как не знаю — вздохнул витязь — Женатый был. Русская баба тихая да смирная до поры… А как ноздрёй дёргать начнёт — лучше отойти от греха… Порвёт…
В горницу, тяжко ступая, вошёл боярин Вячко. Сел на лавку, повесив голову.
— Вести какие, боярин? — не выдержав, спросила княгиня Лада.
— Вести? Нет вестей… — боярин потёр грудь — Саднит у меня тут… Не сделал… Не внемлет князь Георгий никаким словам, хоть в ногах валяйся. Зря ехал… И людей взял, когда сейчас каждый меч на счету…
— Много ли значат неполных три десятка мечей-то?
— Много, не много… А всё польза. А тут…
Он встал, тоже подошёл к окну.
— Сыны у меня в Рязани, старуха… Дочь с зятем, купец он… А внучку особо жаль… Бывало, за бороду меня теребит — деда, вот мне бы таку бороду! Тебе-то зачем, Машута, спрашиваю? Ну как же, грит, а на горке кататься можно цельный день, и не замёрзнешь…
За окном перекликались ратники, слышался звон железа, коротко заржал конь. Князь Владимирский собирал все рати воедино, срочно отозвав разосланные по городам и весям за данью отряды. Городским жителям вовсю раздавали оружие и брони из княжьих оружейных кладовых, неумелых ратников с утра до ночи учили воинскому искусству.
— Ладно — боярин повернулся к двери — Пойду спать. Завтра уж двадцать первое декабря… Попытаюсь ещё раз достучаться до врат запертых… Вот сердце саднит чего-то…
Ратибор стоял, едва не шатаясь от усталости, и выглядывал в бойницу. Огляделся мельком направо-налево. На узких лесах из тёсаных плах, вглядываясь в узкие бойницы громадного частокола, стоят бородатые, угрюмые мужики. Воспалёнными от пяти дней бессонницы глазами, они смотрят на приближающийся вал воющих низкорослых татар — которая уже атака. Стрелы с тихим жужжанием проносятся над головами, с резким звуком впиваются в частокол. Самим рязанцам отвечать уже нечем — стрелы кончились. Пар от дыхания, удушливая вонь пожарища, тусклый блеск кольчуг немногих уцелевших витязей. А в полуверсте — неуклюжие чудовища китайских камнемётов. Со стен отчётливо видно, как толпа оборванных пленных русичей, подгоняемая татарскими плетями, тянет канаты, как опускается длинное бревно-рычаг, как китайцы катят громадный камень. Китайский мастер взмахивает кувалдой, чека выбита — и, словно повторяя его взмах, взлетает вверх рычаг камнемёта. С шипением валун несётся на город, страшный удар сотрясает частокол. Только бы выдержал!
— … А-а-а… Не надо… Не уходите… Не умирайте…
Витязь проснулся, рука уже привычно сжала чёрен меча. Опять… И сердце ноет, как тогда…
— А-а-а… Не надо…Больно… А-ах!
Княгиня Лада рывком села на постели, призрачно белея в ночной тьме.
— Вышатич, спишь? — и голос сдавленный, дрожит…
— Нет, госпожа — тотчас отозвался Ратибор.
— Томно мне, Вышатич… Не могу…
— Жарко тут — помолчав, ответил витязь — Топят сильно.
— Не надо, Вышатич. Зачем? Кончается Рязань, я чую.
— Типун тебе на язык! — Ратибор разом сел на своей походной кошме, силясь унять саднившее сердце, и чувствуя, как ледяной холод пробирает сквозь одежду.
— Типун мне на язык — медленно согласилась молодая женщина.
— Да что же это, матушка, ты не ешь-то ничего? Глянь, похудела-то, ведь князь твой тебя любить не будет, коли так и дальше пойдёт…
Княгиня Агафья была искренне расстроена поведением гостьи и напоминала сейчас сердобольную няньку.
— Неможется мне — сама не замечая, княгиня Лада допустила грубость, никак не повеличав великую княгиню, но та сегодня была великодушна.