– Пусть артиллерийский офицер просканирует горизонт.
Башня управления артиллерийским огнем находилась со стороны кормы от мостика и располагалась выше его. Если не считать гнезда впередсмотрящего на топе мачты, это было самое высокое место на корабле. Башня была бронирована и вмещала дюжину человек. Также она могла поворачиваться на 360 градусов вокруг своей оси. Кресло артиллерийского офицера находилось выше всего. Он сидел у переговорных труб, соединяющих его с мостиком и нижним помещением, перед смотровыми щелями. С его места открывался самый лучший обзор, но оно же было самым незащищенным.
Лейтенант Уошбурн, артиллерийский офицер «Ахиллеса», пользовался популярностью в команде. Под его руководством многие совершенствовали свое мастерство. Он также приучал людей к взаимозаменяемости, что впоследствии оказалось в высшей степени полезным. Он был большим, стремительным, красивым мужчиной, искренним и честным человеком и прекрасным офицером.
Из переговорной трубы раздался голос вахтенного офицера:
– Артиллерия, просканируй горизонт с обеих сторон.
Уошбурн подтвердил, что слышал команду, и сразу же отдал соответствующий приказ. В этот момент он заметил, что его собственный посыльный, который занимает пост у телефона, как обычно, отлынивает от своих обязанностей и болтает со своим приятелем в нижнем отделении. Офицер грозно крикнул:
– Дорсет!
И как следует отругал парнишку, который моментально материализовался на своем месте. Дорсет был очень молоденьким и очень симпатичным мальчиком, которого безбожно портила вся команда. Уошбурну нравилось наблюдать за мальчишкой, но он считал своим долгом быть с ним строгим и воспитывать его.
Башня управления начала медленно сканировать восточный горизонт – были задействованы все средства наблюдения. В любой момент могло появиться солнце.
Бородатый наблюдатель на «Эксетере» шумно вздохнул и проговорил:
– А вот и старина тигги-огги.
Этимологи были бы рады узнать, что тигги-огги в западной части страны называют корнуоллский пирог, а поскольку никто не знает, с чем может быть корнуоллский пирог, этим словом можно назвать все, что угодно.
Утренняя дымка ограничивала видимость примерно до двадцати тысяч ярдов, но в пределах видимости море оставалось совершенно пустынным. На «Ахиллесе» закончили сканирование горизонта, и Уошбурн доложил:
– Капитан, горизонт чист.
Парри, сидевший на мостике на своем любимом стуле, наклонился к трубе и проговорил:
– Спасибо.
Напряжение несколько уменьшилось. Люди расслабились, стали раздаваться голоса, смех. Штурман лейтенант Кобурн спросил капитана:
– А как насчет боевых постов?
– Подождем команды с флагманского корабля, – дипломатично ответил Парри.
На мостике «Аякса» тоже ощущалось ослабление напряжения. Все ожидали приказа Харвуда, но тот молчал. Он стоял прислонившись к нактоузу и, не отрываясь от бинокля, смотрел в море. Находившиеся на мостике офицеры не сводили глаз с коммодора. В то утро солнце встало в 5:56, то есть до обычной побудки оставалось добрых полчаса. В море лишние полчаса, проведенные в койке или гамаке, дорогого стоят.
Капитан Вудхаус уважал интуицию Харвуда, но его беспокоили укоризненные взгляды, которые все чаще бросали на него офицеры. В конце концов он не выдержал.
– Максимальная видимость, – доложил он. – Вокруг все чисто.
Харвуд хмыкнул и продолжал смотреть на восток.
Выждав некоторое время, Вудхаус снова заговорил:
– Готовность третьей степени?
Харвуд вздрогнул, потом неохотно кивнул. Вудхаус встал и громко объявил:
– Штурман, отбой боевой тревоги! Походная вахта!
На мостике все пришло в движение. В течение нескольких секунд были отданы все необходимые команды. Главстаршина-сигнальщик направился к переговорной трубе на сигнальном мостике. Секретари коммодора и капитана, облегченно вздохнув, спустились вниз. Вудхаус обошел свой стул и взял шерстяную куртку.
На «Ахиллесе» главстаршина-сигнальщик, не отрывая от глаз бинокль, доложил:
– На флагмане подняли сигнал. Третья степень готовности.
– Занять место по походной вахте, – распорядился Парри.
Вахтенный офицер крикнул:
– Горнист! – причем тоном человека, не ожидающего ответа. Забавный, но хорошо известный факт заключается в том, что горниста никогда нет, если он нужен. На повторный зов появился горнист.
– Сэр? – сказал он тоном, подразумевавшим, что на моряков всегда можно положиться.
– Сыграйте отбой! Походная вахта!
В тот же миг тонкий звук горна понесся от корабля к кораблю.
Дымка быстро рассеивалась. Капитан Белл записал в своем дневнике: «Этот день в Южной Атлантике быш воистину превосходным. Теплое солнце, на небе ни облачка, легкий ветерок, спокойное море и кристально чистый воздух».
Вахтенным офицером был лейтенант-коммандер Смит. Белл сказал:
– Я иду вниз умыться и побриться. Будьте начеку. – Он направился в сторону кормы, но по пути остановился и добавил: – И следите за действиями коммодора.
Смит усмехнулся и кивнул. Он всегда был начеку – хороший компетентный офицер.
А на мостике флагманского корабля Харвуд продолжал смотреть на восток, словно стремился неким колдовством вызвать врага из морской пучины. Вудхаус, собравшийся пойти вниз, остановился рядом с ним и проговорил:
– Перефразируя Шекспира, можно сказать: идут декабрьские иды.
– Да, Цезарь, – ответствовал Харвуд, – но не ушли.
На «Ахиллесе» Кобурн с упреком взглянул на Парри и сказал:
– Шесть десять, сэр.
Парри посмотрел на часы, потянулся, снял фуражку, потер глаза, смачно зевнул и пробормотал:
– Я буду в своей каюте.
Все три капитана не могли не проявлять беспокойство. Парри положил свой бинокль на штурманский стол и сказал, по твердому мнению Кобурна, без всякой нужды:
– Будьте повнимательнее.
– Конечно, сэр, – ответил Кобурн.
Прежде чем покинуть мостик, Парри добавил:
– И не спускайте глаз с флагманского корабля.
Между прочим, Харвуд все еще находился на мостике, хотя все ему вслух и мысленно желали убраться в свою каюту. Дранки Левин был вахтенным офицером и умирал от желания поболтать с наблюдателем Керни, который топтался неподалеку. Дежурным офицером был торпедист Пеннефазер. Старшим вахты левого борта был способный и остроглазый Свонстон. Когда Харвуд, погруженный в свои мысли, начинал мерить шагами мостик, его взгляд иногда останавливался на ком-то из них. Каждый, кому повезло ощутить на себе тяжелый взгляд коммодора, начинал немедленно припоминать все свои грехи. В какой-то момент этим несчастным оказался юный посыльный, которого Харвуд, скорее всего, никогда раньше и не замечал.
– Где ваш ремень? – требовательно вопросил коммодор и последовал дальше.
Сделав несколько шагов, он обернулся к застывшему на месте мальчишке, который только начал приходить в себя, и добавил:
– Кстати, постригитесь.
Харвуд обошел нактоуз, остановился рядом с Левиным и придирчиво осмотрел инструмент. Затем он сделал еще один круг по мостику, миновал покрытый картами стол и уселся на стул с таким видом, словно собирался оставаться на нем всю оставшуюся жизнь. Медли все время держался на заднем плане, но в конце концов решился сунуть голову в пасть льва и спросил:
– Принести вам бумаги на подпись после завтрака сюда, сэр?
Ему удалось остаться безнаказанным. Лев только рыкнул, и Медли исчез внизу. К всеобщему облегчению, Харвуд издал еще один рык:
– Торпс![19]
– Сэр? – последовал немедленный ответ.
Харвуд уже уходил с мостика и бросил через плечо:
– Дайте мне знать, если что-то заметите, – а проходя мимо впередсмотрящих, добавил: – И глядите тут в оба!
– Конечно, сэр, – ответил Свонстон и затем тоном «младшего пророка» сообщил другим впередсмотрящим: – Вы все слышали!
Торпс облегченно вздохнул и прошел в переднюю часть мостика. Левин и Керни немедленно приступили к беседе. Все было как обычно. Создавалось впечатление, что моряков ожидает обычный, ничем не отличающийся от прочих день.
Свонстон все же ощущал беспокойство. Очевидно, тревога Харвуда передалась и «младшему пророку». Он прошелся взад-вперед, извлек из чехла большую подзорную трубу и установил на подставку, снова сделал несколько шагов туда-сюда, потом подошел к Левину, обсуждавшему с Керни детали торпедной атаки, и доложил чрезвычайно значительным тоном, который должен был означать, что он, Свонстон, является единственным человеком на корабле, который держит глаза открытыми:
– Впередсмотрящие на местах, сэр.
– Очень хорошо, – безразлично сказал Левин и продолжил обсуждение интересующих его технических вопросов.
Недовольный тем, что никто не отметил его повышенного внимания, Свонстон взял бинокль и принялся осматривать горизонт. Но добродетель не всегда вознаграждается немедленно. Горизонт был пустынным, а видимость – превосходной. Он медленно двигал бинокль, сканируя горизонт сначала с севера на юг, потом в обратном направлении. Все было чисто. Свонстон опустил бинокль, задумчиво почесал подбородок и снова поднес бинокль к глазам. На этот раз он решил проверить северо-западное направление. И не поверил своим глазам. Над горизонтом поднимался дымок.
Расставшись с «Альтмарком» 29 ноября, «Граф Шпее» пошел на север. Рандеву происходило далеко на юге, в удалении от судоходных путей, поэтому в течение нескольких дней на пути немецкого рейдера не встретилось ни одного судна. У Дава и его товарищей по несчастью было время устроиться. Все радовались переменам к лучшему – после «Альтмарка» условия на «Графе Шпее» казались идеальными. Судя по всему, капитан Даль с «Альтмарка» был мелким тираном, причем не только по отношению к пленным, но и по отношению к своим же собственным офицерам и команде. Никто не мог сказать о нем ни одного доброго слова. И отношение к людям на «Графе Шпее» было несравненно лучше. Да, все они были пленными, находились вместе и в весьма стесненных условиях. А каких еще условий можн