Парри встал на ноги и сделал несколько шагов в переднюю часть мостика. Он так и не понял, что ранен, пока ему не сообщил об этом санитар. Одного взгляда на носовые башни было достаточно, чтобы понять: орудия больше не наведены на врага. Оглянувшись через плечо, он увидел испещренную отверстиями башню управления. Он понял, что заполучил серьезные неприятности, и, приблизившись к переговорной трубе, сказал:
– Мостик вызывает башню управления. Говорит капитан. Артиллерия, вы в порядке?
В башне управления Ширли свалился с табурета, на котором стоял, из глубокой раны на бедре хлестала кровь. Оба телеграфиста были мертвы. Один из них провалился в нижнее отделение к наводчикам. Уошбурн получил два или три осколочных ранения головы и еще не вполне соображал, что к чему. Уотс спокойно проговорил в микрофон:
– Башня повреждена. Управление будет восстановлено. – Потом он повернулся к Уошбурну и сказал: – Идите сюда, сэр. Вам нужна перевязка.
– Что? Где? – забормотал Уошбурн. – Я в порядке.
Он провел рукой по голове и с искренним удивлением воззрился на окровавленную ладонь. С трудом сообразив, что к чему, он, наконец, выкарабкался из кресла и дал себя перебинтовать.
Примерно в это время подоспел запрос капитана. Уошбурн доложил обстановку и попросил прислать санитаров. Когда Уотс закончил свои манипуляции, к Уошбурну окончательно вернулась способность соображать. Он вернулся на свое место и огляделся. Оба наводчика на первый взгляд были в порядке. Шоу продолжал сидеть у своего инструмента, хотя и наклонился вперед. Орудийный огонь был периодическим и беспорядочным. С кормовым управлением было не все в порядке. Два человека, занимавшиеся этим, не могли продолжать выполнять свою работу, потому что подвергались постоянному негативному воздействию со стороны башни Х, которая вела огонь в непосредственной близости по цели, находящейся впереди. Оба оглохли, одурели от сотрясения, их все время рвало. Кстати, после боя оказалось, что больше всего на «Ахиллесе» была повреждена кормовая часть надстройки от огня собственных орудий.
Уошбурн решил, что надо брать управление в свои руки.
– Какие повреждения? – спросил он.
Старшина Хэден оторвался от телескопа и неуверенно проговорил:
– Приборы вроде бы в порядке, сэр.
Уошбурн громко объявил:
– Хорошо, посмотрим, что можно сделать. Переходим на управление из башни. Готовьтесь, Шоу!
Хэден подтвердил:
– Есть перейти на управление из башни, сэр.
Уошбурн еще раз окрикнул:
– Шоу!
Стейси, сидевший рядом с Шоу, тихо проговорил через переговорную трубу:
– Арчи отвоевался, сэр.
Уошбурн взглянул вниз. Шоу сидел на своем месте, но был мертв. Лейтенант приказал:
– Роджерс! Займите место Шоу!
Не говоря ни слова, Роджерс оттащил тело Шоу и занял его место. К этому времени уже прибыли команды санитаров и громко барабанили в дверь. Но только войти они не могли, потому что поврежденную осколками дверь намертво заклинило. И до самого конца сражения Уошбурн и его люди управляли огнем в компании с тремя мертвецами.
Антенны были сбиты, телеграфисты мертвы. В этих условиях Уошбурну не потребовалось много времени, чтобы сообразить: он снова сам себе хозяин и может управлять своим огнем самостоятельно. Огонь с «Ахиллеса» возобновился и снова велся постоянно и точно. Вот только не представилось возможности проинформировать «Аякс», что «Ахиллес» не может больше участвовать в совместных огневых действиях. Уошбурн вернул себе самостоятельность.
Парри, ноги которого начали неметь, сидел на подушке на высоком стуле, стоявшем на мостике, и оттуда командовал сражением. Старшина из корабельного лазарета занимался его ногами, но командир не обращал на это особого внимания. Именно в это время «Эксетер» получил серьезные повреждения, и всеобщее внимание бышо обращено к гибнущему кораблю. Парри как раз сообщал Кобурну, что «Эксетер» меняет курс, поворачивает на юг и скоро выйдет из боя, когда санитар закончил бинтовать одну ногу и сказал:
– А теперь, пожалуйста, другую ногу, сэр.
– А с ней-то что? – возмутился Парри и впервые соизволил опустить взгляд на собственные ноги. Только тогда он понял, что обе ранены.
Целеустремленные люди есть в любой профессии, особенно много их среди военных моряков. Пока на мостике происходила описываемая сцена, к дежурному механику лейтенанту Джасперу Эбботу подошел кочегар и сообщил:
– Я хочу заявить жалобу, сэр.
После каждого залпа из топок вырывалось пламя. Иногда кочегаров сбивало с ног. После каждой вспышки им приходилось заглядывать в котлы, чтобы убедиться, что горение продолжается. Задувало, как правило, верхние. Если это происходило, следовало их немедленно разжечь, вытащив с какой-нибудь стороны затычки и немедленно вернув их на место. Рев кругом стоял оглушающий.
Эббот, не сводивший глаз с датчиков, кивнул:
– Я вас слушаю.
– Сэр! – возмущенно заговорил кочегар. – Я уже пять минут пытаюсь сообщить на мостик обороты для внесения в журнал, а они отвечают, что их это не интересует. Когда же я стал настаивать, к телефону подошел штурман, велел мне заткнуться и послал… ну, в общем, далеко. – Его последние слова утонули в грохоте очередного залпа.
Эббот кивнул и сказал:
– Ничего страшного. Очевидно, они на мостике сейчас немного заняты.
В течение следующих сорока минут «Аякс» и «Ахиллес» вели упорный обстрел противника, сначала с дистанции шестнадцать тысяч ярдов, затем сократили ее до восьми тысяч. Так же как и на «Аяксе», на «Ахиллесе» все были изрядно разочарованы неспособностью нанести немецкому линкору серьезные повреждения. Британские крейсера выстрелили весь свой боезапас в течение часа, но не достигли видимых результатов. Тогда они, вероятно, еще не поняли, что отчаянная ярость атаки маленьких крейсеров лишила противника уверенности в собственной неуязвимости, заставила перейти к обороне, что немаловажно. После первых же минут боя «Граф Шпее» не показывал намерения схватиться с двумя маленькими крейсерами. После единственной серьезной атаки на «Эксетер» он на протяжении всего боя упорно двигался в западном направлении. И к этому его вынуждали «ничтожные» противники. За исключением короткого периода, когда его башня управления получила повреждения, Уошбурн грамотно управлял огнем. По его подсчетам, «Ахиллес» произвел около пятидесяти бортовых залпов. Действительное же их число оказалось двести десять.
Башни А и В на «Ахиллесе» произвели намного больше выстрелов, чем башни X и Y, которые могли вести огонь при угле поворота до тридцати пяти градусов. Орудия башен А и В так раскалились, что на них облупилась краска, они начали расширяться внутри кожухов и не могли «накатываться» после выстрела. Другими словами, они откатывались и оставались на месте. Расчеты довольно быстро поняли, что хороший удар по горячему казеннику быстро приводит их «в чувство».
В башне В возникла временная задержка с подачей снарядов. Расчеты продолжали вести огонь, забирая снаряды из штабелей. Когда же закончились бронебойные снаряды, дошла очередь до двух учебных снарядов, также хранившихся на стеллажах. Артиллеристами башни были новозеландцы, а они всегда были людьми действия. Командир расчета Сомервиль прикрикнул:
– Чего ждать! Заряжай их тоже!
Они также отправились по назначению, и Уошбурн, случайно встретившийся после войны в Гамбурге с артиллеристом «Графа Шпее», узнал, что один из учебных снарядов влетел в кают-компанию и закончил свой путь под койкой уоррент-офицера, немало озадачив последнего.
Насколько нам известно, примерно в 7:40 Харвуд прервал бой и под прикрытием дымовой завесы увел «Аякс» и «Ахиллес» – к изрядному разочарованию Уошбурна. В течение последних десяти минут у него появилось впечатление, что его снаряды наносят серьезные повреждения противнику, и он горел желанием продолжать бой. Правда, он позабыл, что очень скоро ему просто нечем будет наносить противнику повреждения. Он все еще ругался, когда его вызвал капитан Парри:
– Сколько снарядов осталось, артиллерия?
– Понятия не имею, – честно ответствовал Уошбурн. – Выясню и доложу.
Переговорив по телефону со всеми башнями, он записал полученные данные на спичечном коробке и сложил их в столбик. После этого он вызвал мостик и доложил уже гораздо более мирным тоном:
– Капитан, сэр!
– Да? – ответил Парри.
– Мы израсходовали двенадцать сотен снарядов. В погребах осталась одна треть боезапаса. Кочегары добровольно вызвались переносить боеприпасы от кормовых башен к носовым. Этим они сейчас и занимаются.
Парри сказал:
– Всем спасибо. С вами все в порядке?
– У нас есть потери, – ответил Уошбурн, – и это большая трагедия. Все остальное в порядке.
Кузнецы уже некоторое время усердно трудились над изувеченной дверью, и она, наконец, с визгом открылась. Санитары вошли в башню управления и стали выносить раненых и убитых. И тут Уошбурн впервые заметил, что сержант Тримбл, сидящий рядом с ним, странно побледнел. За все время боя он ни разу не открыл рот. Уошбурн спросил:
– Что с вами, Тримбл?
Тот медленно ответил:
– Ничего страшного, сэр. Сейчас я схожу в лазарет, и мне окажут помощь. У меня пара царапин на том месте, на котором сидят. – Он встал, кивнул и, никем не поддерживаемый, пошел к выходу. Сиденье его стула было разодрано осколком и все пропиталось кровью.
На корабле царило приподнятое настроение. На мостик и в башню управления один за другим шли морпехи, чтобы своими глазами увидеть разрушения. Верхняя палуба выглядела весьма неприглядно, не так из-за вражеских осколков, как от огня собственных орудий. К Кобурну прибежал посыльный – его карманы бугрились от избытка конфет и шоколада. Поспешно прожевав то, что было у него во рту, он доложил:
– Завтрак готов к раздаче, сэр.
Кобурн ответил:
– Очень хорошо. А откуда у вас столько шоколада? Украли ключи от кладовой?
– Никак нет, сэр, – последовал ответ. – Я вошел туда вполне легально. Дверь снесло взрывом.