Однако сама она говорила: «Живя несколько лет с человеком могучей индивидуальной, сольной судьбы, поняла и привыкла: судьба – это «что же на одного – колыбель да могила». А семья? Я на те семь лет ограничила свою жизнь его судьбой…»
Хотя подспудно в ее душе, видимо, все же тлела скрытая обида на мужа, который загубил ее актерство. Одна беременность, другая, неустроенный быт, безвестность, безденежье, косые взгляды родных: ведь говорили тебе…
«Он действительно пил, страшно пил, – сокрушалась Абрамова. – Смолоду ему казалось, что сможет сам волевым усилием остановиться. И в конце 65-го года с помощью друзей и близких ему это удалось. А потом, когда срывался, ненавидел в себе это рабство свободного человека. Он страшный крест нес! Но и в эти годы рождались самые потрясающие песни».
Людмила сделала все, чтобы отправиться вместе с мужем на гастроли в Грузию. И Высоцкий сообщал в письме Кохановскому: «Жена моя Люся поехала со мной и тем самым избавила меня от грузинских тостов алаверды, хотя я и сам бы при нынешнем моем состоянии и крепости духа устоял. Но – лучше уж подстраховать, так она решила. А помимо этого в первый раз в жизни выехали вместе. Остальных потихоньку спаивают…»
Как она радовалась, когда в 1966-м для мужа настал миг крупной победы: «Володя сыграл Галилея. Все предыдущие работы на Таганке были хороши – и сами по себе, и еще как обещание Настоящей Роли. Вершины. Он рубил ступени. Чтобы выйти на эту вершину, кроме актерского труда, нужно было преодолеть еще один очень крутой подъем, оставить позади очень страшную трещину – надо было перестать пить. В этом преодолении сложилось многое – Володино усилие воли, помощь врачей, вера и желание близких.
Больше всех, наверное, – требовательная любовь Юрия Петровича Любимова: Володя совершал свое восхождение не в одиночку, это было восхождение любимовского театра. Володина беда была общей бедой театра, Володина победа – победой общей. Какая победа, какая премьера! Она находила объяснения срывам: он пил, чтобы ликвидировать «духовный спазм». И внутренне чувствовала его «уходы в пике» и говорила: «Дня через два-три он возвращался. В силу внутреннего чутья я открывала дверь, встречая его на пороге… Непредсказуем он был для тех, кто его не знал, а иногда он сам удивлялся своим поступкам…»
Я шел домой под утро, как старик.
Мне под ноги катились дети с горки.
Не надо подходить к чужим столам,
И отзываться, если окликают…
Период 66 – 67-х годов стал для Владимира абсолютно «сухим». Он избегал даже пива и кваса. Люся помогала – надкусывала шоколадные конфеты, дабы убедиться, что там нет начинки с ликером или ромом…
Но именно под утро, возращаясь домой после первой встречи с Мариной Влади, он, чтобы никого не тревожить, взял да и запрыгнул в квартиру на Беговой, расположенной на первом этаже, через подоконник. В одной руке у него была гитара, в другой – букет белых пионов…
«На самом деле он любил только одну женщину, Людмилу Абрамову, – был категоричен композитор Владимир Дашкевич. – И если бы она все время была рядом с ним, возможно, его жизнь сложилась бы не так трагично».
В поисках заработка молодой Высоцкий не раз предлагал популярным в ту пору эстрадным исполнителям свои песни – и Майе Кристалинской, и Ларисе Мондрус. Они отмахивались. Первой из тех, кто в конце концов отважился спеть Высоцкого, стала Алла Пугачева.
«…Он всегда был для меня Владимиром Семеновичем, – вспоминала Пугачева. – Мы встречались у нашего общего знакомого. Я была тогда никто, так, девочка лет семнадцати. Я садилась за пианино, играла, Владимиру Семеновичу нравилось. Там бывали разные люди: космонавты, ученые, Гагарин…»
В Театр на Таганке юная Алла была просто влюблена, пересмотрела все спектакли, щурясь в задних рядах (очки были уже выброшены в помойное ведро). С Высоцким ее познакомил сотрудник Центра подготовки космонавтов Герман Соловьев, за которого она собиралась замуж. Но после встречи с Высоцким – отказалась.
«Она была такой искренней, – вспоминал Борис Хмельницкий, – а перед этим качеством Высоцкий не мог устоять. Мы все были в нее влюблены. А еще у Аллы невероятно красивые ножки. Поэтому мы, мужики, смотрели на нее, как беспомощные телята».
Алла частенько заглядывала на Таганку (благо, жила неподалеку), вертелась за кулисами и однажды, как бы шутя, попросила Владимира подыскать ей хоть какую-нибудь завалященькую роль.
– Я хочу стать комедийной актрисой, – говорила Алла.
Тот, оценивающе посмотрев на рыжеволосую, бойкую девицу, согласился: «Хочешь – значит, будешь». И для начала вытащил Пугачеву на таганскую сцену, упрятав ее среди актеров в какой-то массовой сцене. Слава богу, Любимова в тот вечер в театре не было. Дебют талантливой девочки Высоцкий с друзьями в тот вечер отмечал, как свой собственный.
Впрочем, романа между ними не было. Просто дружба. Хотя, как считал Утыльев, один из сотрудников того же Центра подготовки космонавтов, «она его, конечно, обожала. Хотя Володя внешне неброский был… Алла же всю жизнь любила красивых мужиков…»
Со временем эта компания как-то разбрелась в стороны, и Пугачева с Высоцким обменивались лишь взаимными шутливыми приветами: «Пусть эта свинья хоть позвонит!..» Это он – в мой адрес. А я говорю: «Это я – свинья?! Он что, сам позвонить не может?..»
«Алла снималась у меня в «Сезоне чудес», – вспоминал Георгий Юнгвальд-Хилькевич. – Мне Володя как-то признался, что у него было около двух тысяч женщин. И он очень жалел, что 17-летняя девочка из массовки у него поначалу не ассоциировалась с той самой Пугачевой. Он позже только понял, что имел роман с будущей звездой. Но было поздно что-то изменить».
Желание петь Высоцкого у Пугачевой всегда присутствовало. «Но ни одна песня не удавалась, – рассказывала она. – Потому что настолько он индивидуален. Но вот две песни, которые я услышала, причем не в его исполнении, а в исполнении Марины Влади, – «Бокал вина» и «Беда» – меня просто поразили. И я очень хотела их спеть и собиралась… Я собиралась их спеть где-то года три подряд: думала, думала, думала…»
И надо было случиться такому роковому стечению обстоятельств! Как раз в трагическую ночь 25 июля 1980 года Пугачева с друзьями-музыкантами заканчивала репетировать «Беду». На следующий день готовилась премьера песни во время олимпийского концерта. И Алла Борисовна завелась: «Ну, давайте позвоним ему сейчас, скажем…» Я не знаю, что со мной творилось. Где-то в три часа ночи меня просто держали, как будто в меня дьявол вселился… Меня держали четверо человек, и один из них Юрий Шахназаров – тогда он у меня был руководителем ансамбля… Я говорила, что необходимо именно сейчас позвонить. А он: «Телефона у меня с собой нет…» Я говорю: «Ну, узнайте!..» – «Поздно сейчас, утром сообщим…» Я говорю: «Нет, сейчас!..» Говорят: «Ну, куда мы будем сообщать?.. Нет телефона… В три часа ночи неудобно…» Когда мне позвонил Юра на следующий день и сказал: «Алл…» – «Ты достал телефон?..» Он говорит: «Да, только звонить не надо…» Это, конечно, мистически-трагическая история… Не скупитесь на любовь…»
В день похорон Высоцкого она вышла на сцену главного пресс-центра Олимпиады в черном траурном платье и начала свое выступление песней «Я несла свою беду…».
Отвечая на вопросы о Пугачевой, Высоцкий всегда высказывался уважительно, но сдержанно: «Алла Пугачева, на мой взгляд, интересная очень актриса на сцене и интересная певица». Однажды ему прислали записку: «Владимир Семенович, ваше творчество очень напоминает творчество Аллы Пугачевой…» Он рассмеялся, но прочел концовку: «Как и она, вы откровенны со зрителями». И очень серьезно сказал:
– Я с вами не откровенен. Я говорю то, что вы хотите от меня услышать. Если бы я был с вами откровенен, то я не знаю, как бы вы отнеслись к этому.
Спустя годы после смерти Высоцкого у Аллы Борисовны произошло мистическое «свидание» с умершим поэтом. Когда 31 мая 1991 года в лондонской больнице появился на свет внук Пугачевой Никита, новорожденный почему-то не заплакал, как водится, а внимательно, прищурившись, стал разглядывать окруживших его людей. Молчал. Молодая бабушка всполошилась: «Что-то не так, надо что-то делать!» В этой нервной обстановке зять певицы Пресняков-младший начал истерически хохотать, услышав голос Высоцкого: «Желаю вам счастья в личной жизни!» Обернулся – и встретился глазами с напряженным взглядом Пугачевой. Она тоже как будто слышала эти слова…
Выпускница школы-студии Карина Филиппова сразу дебютировала в спектакле юного «Современника» «Вечно живые». Позже, когда энтузиасты-однокурсники попытались организовать на базе клуба МВД свой театр, Карина стала партнершей Высоцкого в спектакле по Карелу Чапеку «Белая болезнь». Но особой тяги к актерству, честно говоря, не испытывала, создавая в своем доме нечто вроде клуба или салона. Собирала друзей: «Наш курс, наша школа-студия, и Володя Высоцкий, и Аркаша Стругацкий, и Митя Урнов!.. Актеры, режиссеры, писатели…»
Позже Карина нашла себя в литературе, выпустила несколько поэтических сборников. Потом попыталась принять участие в творческой судьбе Высоцкого, подталкивая его к «альянсу» с начинающим драматургом Диной Калиновской, которая ютилась у нее.
Из Одессы в Москву Дина привезла необычную монопьесу «Баллада о безрассудстве», стала предлагать ее столичным театрам. После того как «Балладу» напрочь отверг Олег Ефремов, у Карины возникла новая идея:
– Динуля! Покажем Высоцкому: он сейчас в фаворе, Любимов для него поставит.
Она позвонила в театр. В перерыве между репетицией и вечерним спектаклем Владимир забежал домой и, прихватив Люсю, отправился знакомиться с молодым непризнанным талантом.
Дина с ходу произвела на них яркое впечатление. «Небольшого роста, легкая, тонконогая, волосы красоты неописуемой – вьющиеся, смоляные, с блеском, громадные темно-янтарные глаза и длиннющие ресницы, – восхищалась девушкой Людмила Абрамова. – Треугольное личико, небольшие скулы, лицом напоминала Софи Лорен. Мягкий бархатный голос, сияющая улыбка. Когда мы познакомились, она была приветлива, ко всем расположена, очень смешлива. Хохотала заразительно. У нее – очевидно, это с детства шло – ни к кому не было зависти. Была своего рода нищенская гордость. Ведь Дина была нищая до ужаса…»