Наша свадьба – не конец
Дельцу пустяковому:
Делу доброму венец,
Да начало новому!
К встрече с главным редактором «Ленфильма» Ириной Головань, которая должна была утвердить «бандитские» песни к «Интервенции», он готовился как к сватовству. «Володя, – рассказывал постановщик фильма Геннадий Полока, – был очень аккуратен, чуть ли не в галстуке, чего с ним никогда не бывало. Во всяком случае, пришел в пиджаке, гитара была в чехле. С папочкой пришел… А Головань к нему относилась очень осторожно. Много легенд было. Все считали, что он и подраться может, песни-то блатные все-таки. Поэтому она, слегка побледневшая, приняла его в своем кабинете… С ней он держал себя улыбчиво, солидно. Я предполагаю, что так разговаривал бы Василий Иванович Качалов с Фурцевой, например… Сел. Рокочущим баритоном, почти оперным, поговорил о новостях московских, погоде, даже о моде… Потом уважительно очень, предупредительно, спел эти бандитские, блатные «Гром прогремел, золяция идет…», «В Лиховском переулке…» Пропел деликатно очень, что было очень смешно. И очень скромно продекламировал «Деревянные костюмы». Главный редактор была крайне довольна: все так пристойно, чинно. Володя тоже вышел с лицом победителя. Была попрана формальность. Было все принято…»
Но так случалось далеко не всегда, и тогда ни шарм, ни обаяние, ни галстук, ни бархат голоса на дам впечатления не производили. При утверждении программы выступления Высоцкого по линии Бюро пропаганды советского киноискусства заместитель директора учинила ему настоящий экзамен. Она сразу спросила: «А вы стихи читать умеете?» Он сказал: «Я же окончил театральную школу, я артист…» – «Ну, почитайте что-нибудь…» И он начал читать – сначала Маяковского, далее Пушкина. Потом говорит: «Может, хватит?..» – «Нет, еще что-нибудь». Словом, заставила его давать концерт перед ней. А через четыре дня все эти выступления похерили, а готовая афиша пошла под нож.
Первый заместитель председателя Гостелерадио с «говорящей» фамилией Жданова заставила создателей фильма «Морские ворота» полный рабочий день просидеть в приемной только ради того, чтобы уже вечером, выходя из кабинета, на ходу сказать: «Никакого Высоцкого в картине не будет».
Конечно, язык не поворачивается назвать легендарного режиссера «Кинопанорамы» Ксению Маринину коллегой Стеллы Ждановой, но все же они не один год работали в одной структуре. Но не вместе. Когда в январе 1980 года у Марининой возникла идея записать на ЦТ Высоцкого, все «Останкино» загудело в предощущении крупной заварухи.
«На Высоцкого надо было испросить особое разрешение – на телевидении он был под строжайшим запретом, – рассказывала Ксения Борисовна. – Пошла я – не разрешили. Вызвалась помочь наш главный редактор Нина Севрук – удивительного понимания, доброты и ума человек. Ее муж[9] был начальником в ЦК партии, и Нине отказать не могли – слишком уж влиятельная фигура за ней стояла. Звоню Владимиру Семеновичу. А он вдруг говорит: «Слушай, а тебе не кажется противоестественным то, что существует масса некачественных любительских записей моих песен, а профессиональной – ни одной? Запишешь меня – приду на вашу программу!»
Маринина дала слово, оговорив одно условие – писать только поздним вечером: днем со свободной техникой тяжело. Да и душу грела надежда: «Может, к тому времени никого из начальства на месте уже не будет». Дело в том, что у руководителей Гостелерадио – Лапина и Мамедова – была специальная аппаратура, позволяющая прослушивать все помещения «Останкино»… Вот поэтому Владимира Семеновича мы записывали с 9 вечера до 12 ночи. 22 января 1980 года Володя пришел весь подтянутый, подготовленный, хорошо одетый… А на заявке написано – «Запись «Кинопанорамы»… Я с пульта на втором этаже задавала вопросы, которые, конечно, потом убирала, потому что и звук был не тот, и время на это терять не хотелось… Потом он захотел посмотреть, что получилось. Просмотровая была уже закрыта, но для него сделали исключение и открыли – его вообще очень любили. Высоцкий посмотрел и сказал: «Я доволен».
Он уехал, а телевизионщики-подпольщики остались наедине со своими проблемами: с пленкой-то что теперь делать? Маринина предложила спрятать в монтажной – там проходили всякие коммуникации, и в некоторых местах можно было поднять полы. Технари засомневались: провода всякие, напряжение, то-се, пленка размагнитится. Предложили: «Давайте мы заначим». И заначили.
По поводу полулегальной записи Маринину начальство не дергало, хотя об эфире речи, конечно, не было. «Спустя четыре года, когда время немного изменилось, хотели выдать в эфир, – вспоминала она, – но нам не разрешили». Нина Севрук помогла еще раз, и запись Высоцкого (хотя и после его смерти) пошла-таки в эфир».
Тонкий критик театра и кино Наталья Крымова точно определила истоки прохладного, мягко говоря, отношения к поэту со стороны официальных лиц: «Высоцкий был непредсказуем и неуправляем – он был опасен».
Кстати, именно Крымова стала первым профессиональным критиком, который отважился сказать о Владимире Высоцком добрые слова – в январе 1968 года в ведомственном журнале «Советская эстрада и цирк» появилась ее статья «Я путешествую и возвращаюсь», несколько абзацев которой было посвящено молодому актеру. Да еще с фотографией! Да еще и в канун его 30-летия!
На одном из посмертных дней рождения Высоцкого друзья напомнили Наталье Анатольевне, какую невероятную радость она доставила Володе той своей публикацией. «И как будто мне ОТТУДА пришла благодарность, – почувствовала Крымова. – Счастлив тот, кто видел нежного Высоцкого…»
…Она бесшумно вошла в грим-уборную Высоцкого и остановилась в дверном проеме. Молчала и смотрела на него, но такими глазами… Он продолжал гримироваться и что-то рассказывать Хилькевичу. Но нечто почуял, мигом обернулся, узнал посетительницу и привстал с полупоклоном:
– Добрый вечер, Галина Леонидовна. Рад вас видеть.
Она молча кивнула в ответ и продолжала смотреть на него такими глазами, что, решил Хилькевич, у них точно роман. За спиной дочери Брежнева началось какое-то шевеление:
– Галюсь, ну что ты там застряла?
Галина Леонидовна чуть посторонилась, и в проем впорхнула ослепительная красавица Наталья Федотова.
– …И я у ваших ног. – Высоцкий уже стоял перед дамами, склонив буйную голову.
Галина Брежнева и Наталья Федотова были сердечными подругами с незапамятных времен. В годы войны их отцы были однополчанами, затем, когда Леонид Ильич взлетел в Кремль, Василий Николаевич Федотов занял немалый пост в правительстве. А их дочери входили в центровую компанию неприкасаемой «золотой молодежи», где заводилой была Галина, «последняя советская принцесса».
Романа с Брежневой у Высоцкого, конечно, не было, выяснил позже любопытный Хил, но она от Володи точно млела и не раз помогала, когда театр оказывался на грани закрытия. Федотова рассказывала: «С Высоцким мы действительно часто общались, и как-то мне удалось ему кое в чем помочь. Однажды Владимир позвонил и сказал, что Театр на Таганке закрывают. Мы с Галей были большими театралками, и этот театр был среди наших любимых. Вечером я ужинала у Брежневых, и при Леониде Ильиче все рассказала Гале. Она, конечно, ахнула, а Брежнев тут же начал звонить Суслову: «Михаил Андреевич, что там у тебя за безобразие с этим театром?» Театр на Таганке оставили в покое. Больше ничего о наших отношениях с Володей я рассказывать не буду – главное, что у меня о нем осталась хорошая память… Надо заметить, что вел он себя со мной очень сдержанно, никакого панибратства не позволял…»
О Галине Леонидовне Брежневой – лишь конспективно. Не только потому, что она была enfant terrible советской партноменклатуры, «главной невестой Советского Союза». Просто ее имя чересчур и без того истрепано мемуаристами времен перестройки. Кто винит ее в безудержной погоне за бриллиантами, кто – в разгульном образе жизни, авантюризме, пьянстве и прочем. А для кого-то в памяти она сохранилась удивительной женщиной, обольстительной возлюбленной, «синеглазкой», способной отдать всю себя без остатка ради единственного в тот момент и неповторимого. Одно только ее увлечение цирком, где гремели литавры, все было залито яркими огнями, а акробаты совершали головокружительнейшие кульбиты и все в блестящих нарядах, фыркали лошади и грозно рычали львы, пожалуй, говорит о многом в ее характере. Кто-то из журналистов назвал ее графом Монте-Кристо эпохи застоя, добавляя при этом: «Как бы то ни было, ее безумства хоть чуточку расцветили скучное, как гроб, брежневское время…»
Галина Брежнева действительно реально помогала служителям Мельпомены, людям творческим. Даже тот самый Театр миниатюр Полякова, в котором в начале 60-х годов нашел временное пристанище бездомный актер Владимир Высоцкий, был создан именно благодаря активному вмешательству Галины Леонидовны. Но судачат о ней по сей день. Да, у нее были самая громкая фамилия в Советском Союзе, красота, деньги, связи. Не было лишь одного – обычного бабьего счастья.
Новеллу об общении Владимира Высоцкого с дамами из высшего советского общества хочется завершить небольшой новеллой о жене и верной соратнице опального советского генерала, диссидента из «психушки» Петра Григоренко Зинаиде Михайловне.
Заснеженная Москва. Длиннющая очередь в кассу Театра на Таганке. Вовсю гремит музыка из репродукторов: даешь «Десять дней, которые потрясли мир»! И Высоцкий наяривает под гитару у театрального входа:
Всю Россию до границы
Царь наш кровью затопил,
А жену свою – царицу —
Колька Гришке уступил!
К нему подходит седая незнакомая женщина: «Володя, мне столько лет, что я могу говорить тебе «ты» и делать замечания. Посмотри, 600 человек мерзнут, чтобы увидеть тебя в театре. А ты, говорят, делаешь с бутылкой то, что не надо. Ты должен больше беречь себя, вот для них, для нас всех». Высоцкий поцеловал в голову пожилую женщину и тихо произнес: «Спасибо, мама…»