— Ты же сам видал, какие кругаля мы выписывали, когда сюда шли, — спокойно заметил он. — А там ведь чуть отступись, ошибись, промахнись и — все. А так мы с тобой не просто возвернемся в Рясск, а в честях, яко спасители града, вместе с ратью.
Ивашка тут же представил, как он на белом коне во главе рати возвращается в свой город, с каким восторгом на него будет глядеть Полюшка, да и кузнец, завидев такое зрелище дивное, тоже, небось, крякнет одобрительно, а там…
Словом, двинулись они дальше.
Пригодились в дороге и познания Пахома во всяких травах и кореньях. То земляники пособирают, то на дикий лук наткнутся, то иной какой корешок съедят. Невелика еда, да много ли старому и малому надо. А вот ночевать приходилось не разводя огня, но не потому, что опасались погони, — нечем было его разводить.
Однако уже немало отмахали они, а все не могли выйти из леса. Точнее, выйдут иной раз на опушку, ан глядь, а сразу после небольшого поля, обступив его со всех сторон, вновь лес высится. И справа деревья, и слева, и прямо. Куда дальше идти — неведомо. Но — шли.
К утру девятого дня Пахом охнул и растерянно завертел головой.
— Вот куда нам сейчас идти? — тоскливо спросил он в перерывах между двумя приступами мучительного кашля, который все чаще начинал мучить старика, особенно по утрам. — Туда? — Он ткнул пальцем вправо от себя.
— А может, туда? — Палец Ивашки робко указал в противоположную сторону.
— А-у-у, — неожиданно раздалось слева.
— Люди, — обрадовался Пахом. — Ну наконец-то. Стало быть, прав ты оказался, Иван Иваныч, — ласково улыбнулся он мальчику.
В ответ на похвалу Ивашка только покраснел, хотел пояснить, что ткнул пальцем просто так, но было не до того, тем более что из леса вновь донеслось призывное «ау-у», и оба, не сговариваясь, побежали в ту сторону, уже не обращая внимания на лезущие в глаза ветки деревьев.
Странное дело, крики раздавались не так уж и далеко, но едва удавалось достичь этого места, как призывное «ау-у» начинало удаляться, будто неизвестный голос куда-то манил их за собой. За ним они и шли. К концу дня наконец-то вышли на дорогу, по которой совсем недавно прошел обоз, — не успело даже остыть кострище, где ночевали проезжие люди.
— Дедуня, а кто же нас тогда в лесу звал, если никого рядом нет? — удивленно захлопал глазами Ивашка. — Али там еще один человек блукает? Можа, подсобить ему? Нас-то вывел, а сам, поди, пропадает. — И, не дожидаясь согласия Пахома, он вновь побрел по направлению к лесу.
Старик, немного постояв, нехотя двинулся следом. Однако сколько они ни звали, сколько ни кричали — все тщетно. Даже эха не было. Наконец Пахом сообразил и громко крикнул:
— Дедка леший, а дедка леший! А ведь это ты нас к дороге вывел?
— Вывел, вывел, — откликнулось невесть откуда эхо.
— Стало быть, это тебе мы должны поклониться? — подключился к Пахому радостный Ивашка.
— Поклониться, поклониться, — довольно подтвердило эхо.
— До земли!
— Да ладно уж, — неожиданно отозвалось эхо. Старик укоризненно посмотрел на мальчика.
— Негоже нечисти кланяться, — произнес он неуверенно.
— Ну и что! — после легкого колебания упрямо заметил Ивашка. — Раз подсобил, значит… Исполать тебе, дедушко. — И он отвесил в сторону леса низкий земной поклон.
В конце концов именно так его учила мама: «Ежели тебе добро содеяли — непременно отдарись в ответ. А коль не в силах — отблагодари словом, да спину согнуть не забудь — чай, не разломится».
Правда, всему этому она обучала, когда речь шла о людях, но разве добро, содеянное лешим, стало хуже от того, что он нечисть?
Пахом было поднес два перста ко лбу, чтобы перекреститься, но на полпути спохватился. «А вот этого, наверное, не надо, — мысленно урезонил он сам себя. — Чего забижать понапрасну, когда они этого не любят».
И странное дело — произнес-то он это не то чтобы громко, а и вовсе про себя, но эхо каким-то образом услышало и вновь повторило его последние слова, да еще с явственно слышимыми недовольными интонациями в голосе, будто подтверждало:
— Не любят, не любят.
— А поклониться поклонюсь, — твердо и с легким вызовом неведомо к кому произнес Пахом и отвесил низкий земной поклон в сторону леса. — Все — твари божьи. И мы, и… они, — прошептал старик еле слышно, как бы оправдывая себя за этот знак уважения, оказанного нечисти, и, повернувшись к мальчику, бодро произнес: — Теперь уж недалече осталось. Вон как дорога укатана. Пусть не нонче, но уж завтра она нас непременно к какому-нибудь жилью выведет.
Пахом как в воду глядел.
К вечеру следующего дня впереди и вправду показался здоровущий град, каких Ивашка за всю свою жизнь еще не видал. Что там Рясск со своей бревенчатой церквушкой да неказистыми домами, коих и было-то о ту пору с несколько десятков, не больше. Здесь и стены, казалось, до неба, и сам город такой необъятной величины, что у Ивашки с непривычки аж дыхание перехватило. Он молча ухватил Пахома за руку.
— Дедушка, а это что? — шепотом спросил.
— Думаю, однако, Переяславль-Рязанский. Слава тебе господи, дошли.
Он тут же опустился на колени перед блистающими в последних солнечных лучах заката куполами церквей, что высились из-за стен, и принялся молиться. В первую очередь благодарил он небеса не за то, что они не допустили их лютой смертушки и уберегли от зверя лютого, татаровья окаянного да людей разбойных, но за то, что младенца, не по годам разумного, сиротинку горемычного защитили они своей великой и милосердной властью.
Молился рядом с ним и Ивашка. Только не за себя и не за Пахома, а за маленькую девочку, которая осталась в охваченном пожаром городе, да за доброго кузнеца, что взял к себе Ивашку, чтоб живы они остались. Ну и чтоб сподобил им господь встретиться, да побыстрее.
Сбудется ли молитва твоя, юный отрок, долетит ли она до бога? Кто знает… Да и вообще, все ли он слышит? Над этим тогда еще никто не задумывался — грех тяжкий в подобное сомнение впадать, ересь величайшая. Без бога в душе все равно что без царя на земле — как жить?
Однако упреждение их маленько припозднилось. Ведали уже в Переяславле о налете татарском и даже выслали рать. Не довелось Ивашке въехать на белом коне в родимый град, не сбылась тайная мечта. Но это все полбеды. А вовсе худо мальцу стало, когда возвернулись вой, принеся убийственные вести: и Ряжск в развале весь, только пепелище чернеет, и жителей его — кого татаровье порубило, кого в полон увело. Догнать же, чтоб отбить, не сумели — далеко ушли басурмане. Как ни гнали коней по степи, все равно не настигли. Если бы еще пару-тройку дней — может, и удалось бы их достать, но с малым отрядом так далеко углубляться нельзя. Кто знает — может, басурмане только того и ждут, затаившись где-нибудь в засаде.
Конечно, с русскими ратниками биться — радости для татар немного, но уж больно хороша будет добыча. Одна бронь сколько стоит. А к ней еще мечи добавь да луки. И не простые, как у самих татар, — сложные, из нескольких пород дерева склеенные, да еще берестой вываренной обтянутые, да сухожилиями обмотанные, а по рукояти еще и подзорами[34] выложенные. Такому луку ни мороз, ни дождь не страшен. Его если продать, то не одного коня купить можно — табун целый.
Словом, могли они поджидать в засаде, ох, могли, а потому не пошли рязанцы в степь, уж больно малы числом — всего-то пара сотен. Было бы побольше времени — можно и до тысячи собрать, а то и до двух, но разве ж дадут нехристи время на сборы.
И уж совсем невмочь стало мальчишке, когда припомнил по его просьбе один из ратников могучего кузнеца. С явной неохотой, сочувственно глядя на мальца, выдавил воин сквозь зубы, что видел, как тот лежал подле самой кузницы, втоптанный в землю копытами злых татарских коней.
А вот детишек в крепостце сей не нашли. Стало быть, и Полюшки милой, ненаглядной, единственной, нетути. Одна надежа, что в полон увели. Только худая это надежда. Что толку в жизни такой, даже если и не мертва она еще. Хуже нет, как рабскую долю влачить. И счастье еще, если в гарем к какому-нибудь богатею попадет — тогда шанс останется выжить, а так…
И осталась у Ивашки одна только жгучая ненависть к врагам, да еще неизбывная тоска и… последняя непрочная снизка с родиной — дедуня Пахом. Теперь куда он, туда и Ивашка, и деваться некуда.
А тот, как назло, поведал мальцу, что обет он дал: коли все будет удачно, то уйдет он в тот же день в Солотчинский монастырь и весь остаток жизни посвятит богу. Будет молиться за него, Ивашку, чтоб не оставлял господь мальца своей милостью.
Да и Ивашке, пока в летах малых, тоже было бы неплохо пожить в монастыре, а как войдет в настоящий разум, то пусть сам дале мыслит: постриг принять али уйти из монастыря на поиски лучшей доли.
На том и порешили. Не последнюю роль сыграли и давние рассказы Пахома о рукописных богатствах, кои бережно хранятся в каждой обители, а среди них не только книги духовного содержания, но и всяческие летописи, а также дивные повести о дальних странах и прочих диковинах. В монастырях, что победнее, таковых, конечно, будет поменьше, но в таких древних, как Солотчинский[35], их должно храниться преизрядное число.
Глава VУЧЕБА
Лишь один год и довелось пробыть Ивашке в Солотчинском монастыре, а как по весне монастырский обоз засобирался в дальний путь, в Москву, упросил Пахом настоятеля, чтобы и Ивашку с собой взяли — пусть покажут столицу государства русского. Негоже отроку безотлучно сидеть в четырех стенах. И, будучи в добром настроении (Пахом его недавно излечил от жестоких головных болей), настоятель добродушно махнул рукой: мол, быть посему. И стал Ивашка собираться в Москву.
Старый Пахом сильно недужил. Землицу в мае хоть и прогрело солнышко, но в лесу она была еще сыра. Если б годами помладше — глядишь, и не стряслось бы с ним ничего. Вон Ивашка, постреленок, до всего интерес имеет, бегает, градом любуется, звонарю помогает, крепким румянцем пышет, а у старика дюже хрипело в груди, и кашель, как из бочки, в особенности по ночам, да и в костях превеликая ломота. К тому же Ивашка ночью в лесу спал на д