— Ну будя, будя, — спустя минуту стала успокаивать его мамка. Царевич не унимался, заливаясь все громче, а затем вдруг побледнел и, захрипев, рухнул на землю.
— Припадок, — мгновенно определил Симон. — Вы в дом, готовьте постель, а я здесь с ним. Быстро, быстро! — поторопил он остолбеневшую Волохову.
— Эх, рановато малость, — прошептал он, когда мамка, тряся телесами, побежала в дом. — Я даже одежку не примерил, — и склонился над бьющимся в приступе падучей царевичем.
А Ивашка тем временем со всех ног летел домой. Заскочив в родной двор, он огляделся по сторонам — пусто. Впрочем, так и должно быть, поскольку мальчик еще перед уходом рассчитывал, что Митрича не будет до самого вечера — уедет повидать Никитку, а сам Симон поехал во дворец к царевичу, строго-настрого наказав Ивашке никуда не отлучаться со двора.
Схватив в подклети пару караваев хлеба и прихватив из погреба несколько луковиц и шмат сала, Ивашка увязал все это в узелок и уж собрался покинуть дом, как вдруг новая мысль пришла ему в голову.
Он критически осмотрел свою одежонку и пришел к выводу, что в ней далеко не пройти, поскольку у него не имелось даже обуви — иезуит держал ее в сундуке, под замком, дабы Ивашка при всем желании не смог никуда уйти — так, на всякий случай, как дополнительная страховка.
«К тому ж ежели я прямо седни сбегну, то и с Дмитрием попрощаться не успею. Его-то уж, чай, во дворе нетути. Солнышка-то не видать, да и смеркается. А я проститься обещался. Негоже выходит. А-а, ладно», — он решительно махнул рукой и подумал, что до завтра ничего случиться не может, коли ему даже не дали померить царскую одежу, а ведь сказывал же друг его верный Дмитрий, что убивать Ивашку должны именно в ней.
Да и бежать лучше засветло, чтобы успеть добраться хотя бы до Синеуса. Больше-то идти ему было некуда. До Переяславля-Рязанского далече, догонят по дороге. Лесом идти — волки сожрут. Рясск родной — так его татаровья окаянные пожгли. Только к Синеусу и оставалось. Если с утра, так за день можно спокойно добраться. А дорогу к нему Ивашка запомнил хорошо, еще когда они с Митричем в марте месяце возвращались от колдуна.
«Главное, чтоб солнце в лик мне било все время, как от деревни ехать, а дотуда добираться — оттель езжали, оно справа светило, стало быть, когда пойду — слева должно быть. Чего уж проще», — и Ивашка совсем успокоился.
Однако на следующий день вырваться из дома ему никак не удавалось, несмотря на то что лекаря целый день не было. Мешал Митрич, с утра просивший мальчика рассказать что-нибудь эдакое, а потом, пока Ивашка сказывал про святого Сергия Радонежского и как тот благословил войско Дмитрия Донского на рать великую с татаровьем поганым, наступило время обеда.
После полудня бежать смысла не было, к тому ж, услыхав о болезни царевича и неожиданном его припадке — об этом рассказал Симон, заскочив на минутку за лекарствами, — Ивашка больше думал уже не о своем побеге, а о царевиче — как-то он, оклемается, нет ли?
В четверг иезуит объявил, что Дмитрий уже ходил гулять, и наказал Митричу нынче же сходить с Ивашкой в баню, помыть его как следует, а вечером он уже примерит одежду, чтоб мальчику завтра было не зазорно показаться царевичу.
Ивашка поначалу обрадовался, услыхав, что Дмитрий жив-здоров, но потом, вспомнив грозное предостережение друга, вздрогнул от мысли, что там его в бане и прибьют. Однако, взглянув мельком на Митрича, он тут же устыдился этой мысли. Тот аж расцвел, узнав, что Ивашку поведут знакомить с царским сыном.
«Нет, Митрич ничего не знает, поди», — подумалось мальчику.
— Уж я тебя, малец, по такому случаю напарю. Чтоб до каждой косточки пар дошел, — гудел взволнованно бородач.
И действительно, обещание он свое сдержал. В Рясске-то мальцам последок доставался. В первую голову мужики мыться ходили — под самый злющий пар, потом уж бабы да ребятня. В монастыре это дело и вовсе не больно-то уважали, а тут…
Весь красный, измученный и исхлестанный березовым веником, да не одним, а двумя, Ивашка, как и подобает мужику, все вытерпел молча, но зато потом пришло удивительное чувство блаженной легкости и невесомости.
Вечером он примерил нарядную одежу, которую привез иезуит. Она пришлась Ивашке почти впору, вот только парчовый зипунок чуток жал в плечах, да несколько малы были мягкие желтые сапожки. Но Ивашка смолчал и про зипунок, и про сапожки, боясь, что их отберут и привезут другие, совсем не такие красивые, как эти, что уж на нем.
— Сейчас спать, — сказал Симон, провожая мальчика в каморку, — а поутру я съезжу во дворец и мигом обернусь назад за тобой. Митрич тебя в это время оденет. Когда вернусь, чтобы был готов, — предупредил он еще раз мальчика и подтолкнул к постели: — Спать.
Утром Ивашку разбудило ворчание Митрича:
— Ишь, заспался, как нарочно. Вставай, вставай, а то и во дворец не уедешь. Вон, одежа готова уже.
Ивашка мигом ополоснулся из медного рукомойника, в спешке разбрызгивая воду во все стороны, натянул наспех алую ферязь[105] на белоснежное исподнее, но Митрич осадил его:
— Сымай назад. Вначале эвон что, — и протянул Ивашке красивый становой кафтан[106]. — А енто так останется лежать. Запарисся в ей, — и он кивнул на ферязь.
Затем придирчиво осмотрел уже одетого Ивашку с ног до головы и похвалил:
— Вылитый царевич.
От этих слов в Ивашке сразу проснулись дремавшие опасения. Всплыл в памяти взволнованный шепот Дмитрия: «Беги! Убьют!»
Он помрачнел, но как мог беззаботно сказал Митричу:
— Я покамест во дворе погуляю.
— Боярин заругает, — засомневался было бородач, но потом махнул рукой: — Ан ладно. Иди уж, покрасуйся. Токмо в лужи не лазь — сапоги запачкаешь.
Ивашка мигом слетел с крыльца, нырнул в конюшню, выхватил из угла присыпанный сеном узелок и рванулся к подворотне. Но на крыльце уже стоял Митрич, встревоженно закричавший мальчику:
— Погодь, погодь! — И, сойдя вниз, крепко ухватил его за плечо. — Это куда ж ты собрался? Эва, ажно харч прихватил на дорогу, — подметил он каравай хлеба, выглядывавший из узла.
Ивашка исподлобья глянул на бородача, а тот продолжал, укоризненно глядя на мальчика:
— Нешто так делают? Нехорошее энто дело. Ишь чего удумал. Решил, стало быть, прихватить одежку понаряднее да сбечь. Не ждал я от тебя, брат, такого. Уж чего-чего, а… — и он замолк, услышав горькое всхлипывание Ивашки:
— Вить убьют меня тута, дядя Митрич, коль не сбегу я. Вот вам крест, — и мальчик быстро перекрестился на золоченые кресты видневшейся вдали церкви Преображения Спасова.
— Погодь, погодь, — Митрич опешил от таких неожиданных речей, присел на корточки, не выпуская Ивашкиного плеча, и, озадаченно уставившись на мальчика переспросил:
— Убьют тебя — ты рек?
Ивашка в ответ быстро закивал головой.
— И кто ж?
— Боярин наш, лекарь царский.
— Ишь ты, — Митрич весело покрутил головой, недоумевая, как такая выдумка могла прийти в голову мальцу.
— Ас чего ж ты помыслил так-то?
— И не помыслил я. Сказывали мне, что так будет.
— Да кто ж сказывал-то? Какой шиш[107] приблудный эдакие страхи на тебя нагнал?
— А вы нешто не знали? — в свою очередь строго спросил Ивашка бородача. — Нешто не вместях с боярином?
— Упаси бог, — перекрестил он мальчика. — Ишь чего удумал, на невинного человека такой поклеп строишь. Да рази у меня на дитя рука подымется?! Рази смогу я, коль и захотел бы?! Да мне хучь бы царь приказал — нешто я смог бы?! Эва-а… а насчет боярина — тоже лжа великая. Почто ты так умыслил на него? Кто оболгал, скажи, не боись?
— А вы никому? — После минутного колебания Ивашка решился посвятить во все Митрича.
К тому ж ему ничего иного и не оставалось, ведь с минуты на минуту должен был вернуться Симон, и тогда уже спасения не жди.
— Да вот тебе крест, — истово наложил на себя двумя узловатыми натруженными пальцами крестное знамение Митрич.
Ивашка вздохнул и начал свой рассказ. Митрич внимательно слушал, порой открывал рот, чтобы сказать что-то, но сдерживался и только гневно хмурил брови. Наконец мальчик закончил. Бородач некоторое время молчал, потом озадаченно крякнул и спросил, в надежде увидеть добрую детскую улыбку и услышать звонкий голос: «Да пошутил я, дядя Митрич. Не серчай!»
— Неужто все, что ты сказывал, — правда? Ивашка повернулся к церковным крестам и еще раз трижды перекрестился на них.
— Ажно голова загудела, — пожаловался бородач Ивашке, в сомнении почесывая лоб. Делал он это со всей силой, будто надеясь, что ему оттуда удастся выскрести, если как следует постарается, конечно, единственно правильную мыслишку о том, как поступить.
— Давай-ка мы с тобой вот что… — наконец решил он. — Спешить неча. Лучше всего, ежели мы боярина дождемся, и я сам его вопрошу. Поглядим, чего он нам скажет.
Ивашка совсем по-взрослому, рассудительно ответил:
— Убьет он тогда меня, вот и весь сказ будет. Митрич ухмыльнулся в свою густую бороду.
— Ну, за енто ты не боись. Коли он хучь пальцем до тебя коснется, я его… — Он замешкался, но потом нашелся: — Вон, по стене так и размажу, аки гниду поганую. — И, заметив по-прежнему недоверчивый Ивашкин взгляд, добавил: — Ни на шаг от себя не отпущу. Не боись. К тому ж, сдается мне, что страхи твои напрасные будут. Это я не к тому, что ты мне тут сказки сказывал, а что напутал малость. Бывает такое, ага, бывает. У взрослых даже порой случается.
В это время ударил колокол. Бил он тревожно и часто, призывая весь честной народ на площадь.
— Эва, никак стряслось что? — Митрич вопросительно уставился на мальчика, будто тот мог дать ему ответ.
— Пойдем-ка в дом. Я прикрою тебя, дабы ты опять стрекача не задал, да схожу разузнаю все. Не боись, я скоро обернусь, — сказал он уже напоследок, для надежно