сти закрывая дверь за мальчиком на увесистый замет[108].
Вернулся он и впрямь скоро и выглядел еще более озадаченным, нежели перед своим уходом. С секунду он молча смотрел на Ивашку, затем медленно вымолвил:
— А ведь и впрямь ты правду сказывал.
— Дак почто колокол звонил, почто народ сбирают? — нетерпеливо выспросил мальчик Митрича.
— Дык, ведь как получается-то? Убили, бают, царевича. Людишки годуновские повинны, глаголют на площади. — И он, нагнувшись к Ивашке, шепотом продолжил: — Глаголить разно можно. А как взаправду? — И подытожил сказанное: — Стало быть, ты мне сущую правду рек.
— А что ж теперь будет? — жалобно спросил Ивашка.
— Схорониться тебе надоть, вот чего, — произнес деловито Митрич и заторопился куда-то к себе в подклеть.
— Ты иди-кось сюды. Спущайся, — раздался через минуту его голос снизу.
Ивашка сошел во двор и увидел выходящего из-под лестницы Митрича, держащего в руках полушубок.
— На-кось, примерь, — протянул он его мальчику, затем помог натянуть и, отойдя в сторону, критически заметил: — Велик дюже, ну ништо — чем больше, тем лучше. Там холодно, чай.
— Где? — испугался мальчик.
— Где, где, — проворчал Митрич. — В погребе, где ж ишо. Узелок свой токмо не забудь.
Спустившись в погреб, бородач зачем-то ухватился рукой за железный крюк, вбитый в притолоку, и подергал его легонько. Затем проворчал одобрительно:
— На совесть вколочено. Надежная работа. — И, поплевав на руки, опять ухватился за крюк, кряхтя и тужась изо всех сил. Затем, все ж таки выдернув его из притолоки и отскочив по инерции вместе с ним к противоположной земляной стене, ухмыльнулся в бороду:
— Ан есть исчо силушка, не поубавилась. — И скомандовал Ивашке: — Полезай внутрь, а я сейчас.
Еще несколько минут мальчик, стоя уже внутри, разглядывал, как Митрич озабоченно расширяет с помощью острого узкого ножа отверстие, где раньше находился крюк, и только собрался спросить, зачем он это все проделывает, как бородач неожиданно перед самым его носом захлопнул дверь и ловко накинул замет.
— Ой, — испугался мальчуган. — Дядя Митрич, ты чего? Ты почто так-то, обманом? — закричал он, навалившись со всей силой на дверь, и она, неожиданно для Ивашки, вновь открылась. С гулким стуком плюхнулся наземь увесистый замет.
— Ай молодец, силач, — улыбался стоявший рядом с дверью Митрич. — Такой замет плечами снес, не каждому мужику под силу будет. — Затем, посерьезнев и будто что-то вспомнив, продолжил: — Я счас крюк-то назад воткну, а дверь закрою и замет поставлю, чтоб боярин, когда придет, ежели разыскивать тебя начнет, не нашел.
— А ежели он сюда толкнется?
— Для того и замет стоит, — пояснил Митрич. — Ему, я чаю, и невдомек, что дверь счас и дите открыть сможет. А ты сиди тихо, аки мышь, и жди меня. Ежели до ночи не вернусь, стало быть, тебе самому уходить надоть, но я так думаю — это крайний случай. Скорей всего, к Синеусу. Не забоишься?
— Не-а, — протянул Ивашка. — Я и сам туда хотел.
— Вот и хорошо. Ну, а ежели помстилось тебе про убивство, то тогда…
— Да говорю ж вам, как на духу, — все правда была! — закричал Ивашка возмущенно.
— Вот и проверим, — рассудительно ответил Митрич. — Ежели боярин тебя не спохватится, стало быть, ты напутал малость, али твой друг Дмитрий чегой-то перемудрил, поскоку боярин наш — лекарь царев. У него, ежели он человек честный, голова совсем не тем должна быть занята. Ну а ежели искать тебя всюду станет — стало быть, совсем он гнилой в душе, аки гадюка скользкая, и тогда прощай службишка моя верная. Чист я буду тогда от слова свово, ибо, — тут он грозно повысил голос, — детоубийце в холопы не нанимался.
С этими словами он вновь закрыл дверь и оставил Ивашку сидеть на каких-то бочонках, а сам вышел вон. Буквально через десяток минут раздался нетерпеливый стук в ворота. На взмыленном коне влетел иезуит в одном кафтане и накинутой поверх епанче. Когда Митрич открыл ворота, Симон соскочил со своего аргамака и небрежно бросил поводья бородачу.
— Мальчик в доме? — спросил он, проходя мимо и явно торопясь.
«Вот оно, началось, — подумалось Митричу. — Стало быть, истинную правду малец мне рек. Да и Синеус верно насчет боярина глаголил, да я, дурень старый, не поверил».
— Дак тут такая штука получилась, — кашлянул он в кулак и продолжил виноватым тоном: — Одел я его, как наказывали, а потом чуток отлучился — в погреб нужда была сходить. Вылезаю, а его, постреленка, уже и след простыл.
— Ты что?! — Иезуит остановился, побледнел, и глаза его от ярости сузились, как у дикой кошки. Не в силах сдержать клокотавшие в нем чувства, он поднял плетку и начал охаживать ею бородача, который, не увертываясь, а лишь закрываясь руками от ударов, пятился все дальше и дальше.
Иезуиту было от чего прийти в столь сильный гнев. В этот день все шло наперекосяк. Казалось, не только люди, но и сама судьба пошла наперекор его обширному замыслу.
Во-первых, царевич с утра, давясь и отплевываясь, выпил лишь половину того возбуждающего средства, которое ему дал лекарь. Расчет был верный, но доза оказалась слишком мала, и припадок, ожидавшийся вскоре, случился лишь спустя целый час, когда Дмитрий уже спустился во двор играться и даже успел напороться на свайку[109]. Да чем — горлом! Еще бы чуть правее — как раз налег бы на свайку яремной веной, а тогда и впрямь пришла бы его смертушка, только доподлинная, а не понарошку. Они бы еще нож ему в руки дали!
Опять же, во дворе в это время почему-то находились четыре мальчика-жильца, один из которых — Петрушка Колобов — и прибег сообщить о несчастном случае царице, которая вместе с братом Андреем Нагим села трапезничать. Спрашивается, сколько раз в этой варварской стране нужно повторять распоряжение, чтобы оно было выполнено? Три? Четыре? Десять? Зачем они их туда пустили, ведь он, Симон, несколько раз предупреждал, чтобы в этот день никого не было.
Но и это было поправимо. Как знать, возможно, то, что царевич напоролся на свайку, можно было бы использовать даже с выгодой для общего замысла. Например, в связи с этим разогнать всех детей и прочих мамок, чтобы оставить в «свидетелях» случившегося только доверенных людей и преспокойно дожидаться прихода Битяговского вместе с его людьми. А уж потом, дождавшись и заманив их в покои, устраивать «покушение» на жизнь царевича и обличать дьяка в этом жутком злодеянии.
Кстати, в том, что дьяк Битяговский так и не подошел, тоже прямая вина братьев царицы Марии, и в первую очередь Михаилы, который крепко всех подвел. Ведь именно он должон был позвать во дворец Битяговского, для чего, усмирив ненужную гордость, прискакал самолично к нему на подворье. А дальше, позабыв про все, о чем говорил ему лекарь, принялся вместо приглашения ругаться с Битяговским насчет пятидесяти посошных людей. Ну не дурак ли, а?! Нашел время!
А после ругани — слов даже нет подходящих, дабы назвать прилично всю его несусветную дурь, — так никого и не пригласив, поехал пьянствовать к себе домой.
Григория тоже взять. Помнил он, не забыл, что Битяговский опосля обедни по приглашению брата Михаилы должен быть у царевича. Узнав, что тот не справился с поручением, не растерялся и сообразил послать к годуновскому прихвостню своего духовника, попа Богдана. Тут, конечно, он молодец, и вдвойне — оттого, что не поехал сам, чтоб не насторожить Битяговского.
Но вот беда — толком разъяснить попу, что Битяговский нужен срочно, не сумел и даже не сказал, чтобы тот поторапливался. В результате, когда грянул колокол, поп еще находился у него в гостях, польстившись на чарку, а там и на другую с третьей.
И в конце концов получилось — хуже не придумать. Царица, забыв про все наставления иезуита, моментально подняла крик, что сына убили.
«Тоже мне, мать называется, — мрачно размышлял иезуит. — Тут сын на руках у кормилицы кровью обливается, а она с поленом наперевес принимается лупить мамку и кричать, что Битяговский убил царевича. Экая дурная баба! Да ты хоть посмотри по сторонам, раздень глаза, как говорят у вас в народе. Или не так? Впрочем, вот это-то как раз и не важно. Неужто трудно понять, что намного тяжелее свалить на невинного человека вину, коли в момент преступления его там не было вовсе?!
А в довершение сумятицы Максим Кузнецов — церковный сторож, вместо того чтобы дождаться условного знака, который должен был подать только сам Симон и более никто, воспринял крик царицы как сигнал и ударил в набат. Ударил, хотя во дворе в тот момент так и не было ни самого Битяговского, ни его людей.
Хорошо хоть, что сразу после припадка в течение нескольких минут человек кажется мертвым, так что лицо царевича, да и весь его внешний вид вполне тянули на покойника. И сам весь синюшный (после припадка кровь еще к коже не прихлынула), и ручки с ножками расслаблены, и глазки закатились. Словом, полный набор. А что слышится легкое прерывистое дыхание, так оно тоже вполне объяснимо — живо пока дитя, но уже кончается. К тому же, пока лицо еще не успело порозоветь, его успели унести в дом.
Все, что еще можно было сделать, Симон сделал. Он спешно унес царевича в опочивальню, он же незамедлительно сделал перевязку, прикрикнул на царицу, чтоб умолкла, поставил у дверей стражу — чтоб никто не мог войти-выйти. Словом, кое-как выкрутился.
Была еще возможность дождаться Битяговского, была. Если бы только он успел прибежать к ним в терем, встревоженный страшным известием о смерти Дмитрия, можно было бы немедленно запустить его в опочивальню к царевичу и прямо там с ним и расправиться. А объяснить потом, как все случилось, — пара пустяков. Например, сказать, что тот решил довершить злое дело и, улучив время, когда его оставили с Дмитрием одного, поднял длань на царственного отрока. Главное, что он был бы именно там и убийство самого дьяка произошло бы на месте его же «преступления».