Тут Ивашка вовсю размечтался. Даже смерть родной матери, что комком у сердца стояла, отошла тихонько. Это ж как хорошо будет, когда заживут они в его собственном Ивашкином доме! А он для нее что хошь, на все руки. Но тут в его мечтания опять бесцеремонно влез голос кузнеца:
— Ценного авось ничего нет, брать нечего. Я дверь заколочу, да и все.
— Как это нету, ан есть! — И Ивашка горделиво вынул прятавшийся на тонкой бечевке под рубахой массивный золотой перстень.
Кузнец настороженно повертел его в руках:
— Да, такой в моей кузне не откуешь. Откуда ж он у тебя?
— Маманя дала перед смертью. Сказала, что отец мой в Москве живет и, коли худо станет, чтоб по перстню нашел.
— А разве она не вдова? — оторопело почесал затылок кузнец.
Марфа никогда не рассказывала о своем прошлом житье-бытье, дабы не врать без нужды, просто люди сами домыслили, что раз дитя на руках, значит, муж вместе со всеми был, да сгинул. А Марфа на всякие домыслы предпочитала не откликаться вовсе — не поддакивала, но и ничего не отвергала.
— Ну ладно, вещь эту блюди в аккуратности, цена у ей большая, а теперя будя лясы точить — работа стоит. — Кузнец крепко взял парнишку за руку и повел к своей кузне.
Близ нее уже крутилась Полюшка, ковыряясь на пустыре с какой-то щепкой в руках. Увидев Ивашку, она поспешно встала и бросилась к отцу.
— Ну-ка, кто это? — И кузнец указал на оробевшего сразу мальчугана.
— Ивашка, — робко вымолвила девочка и сразу, вспыхнув, как кумач, уставилась на свои босые пальцы ног.
— Не Ивашка, а Иван. Помощник мой. И жить теперь с нами будет. Ты-то как? Согласна?
У Поли впервые спрашивали совета, как у равной, да еще в таком щекотливом деле, но она с честью сумела выйти из затруднительного положения.
— Я что ж. Пущай живет. Дом, чай, большой, на всех хватит, — рассудительно ответила она, опустив глаза, чтобы, чего доброго, не увидел кто их радостного света.
— Вот и я так мыслю, — спокойно согласился с нею кузнец и хмыкнул загадочно.
Первый месяц на новом месте для Ивашки пролетел как день. Только по ночам он иногда просыпался. Не от холода — русская печка, на которой он спал вместях с Полей, тепла давала в избытке. Тут иное — тоска его одолевала. Навалится в предрассветный час зверем грузным, ухватит за горло до боли и жмет нещадно, слезу вышибая. Лежа на полатях, он все вспоминал родную маманю. Вспоминал и горестно плакал, зарывшись в тулуп, на котором они лежали бок о бок с Полюшкой.
Плакал тихонечко, сдерживаясь изо всех детских сил, да, вишь, такое горе, как смерть матери, и взрослому человеку порой осилить невмочь, а тут дитя совсем. Но на людях днем, сколь усилий хватало, держался, слабины не допускал.
Ночь же — иное дело, да и тут слезы лились беззвучно, и голоса он старался не подавать, чтоб не разбудить девочку. Да и не мужское это дело — бабьими слезами заливаться. И казалось ему в эти минуты, что он так одинок на всем белом свете, что аж озноб его охватывал. Нелегкая это доля — с малых лет в сиротах быть.
Только однажды почувствовал он, как маленькая детская ручка осторожно гладит его по спине, и услышал шепот:
— Ты не плакай так шибко. — Бедной девочке очень хотелось хоть как-то утешить Ивашку, и она решилась пойти даже на такую жертву, как представить будущую смерть своих родителей. — Моих вон тоже когда-нибудь не будет, оно ведь так у всех бывает.
Но тут мысль об их неизбежной кончине так ее ужаснула, что и сама Полюшка залилась навзрыд, уткнувшись в домотканую Ивашкину рубаху и хлюпая своим маленьким носиком.
И уже Ивашке пришлось ее утешать и успокаивать, испытывая огромную благодарность за столь искреннее сострадание его судьбе. Не зная, как выразить свои чувства словами, неуклюже ляпнул:
— Чего ты? Они ж живы еще. — И почуяв, что сказал что-то не то, торопливо добавил: — Да они у тебя еще долго жить будут, чай, молодые совсем. А ежели болесть кака, так мне дедушка Пахом всякие травы да коренья показал, я их и вылечу.
Плач девочки утих. И чтобы хоть как-то отблагодарить за поддержку сердечную, Ивашка добавил:
— И грамоте тебя выучу. Читать, и цифири всякой.
Только вот обещание свое сдержать ему не удалось, потому как через пяток-другой дней Полюшка захворала. Правда, травы да коренья, кои принес старый Пахом, и впрямь помогли ей вскорости встать на ноги. А чтобы девочка окончательно окрепла, пошли они с Пахомом в погожий майский день за целебными снадобьями.
Их собирать — целая наука. К примеру, отвар корней девясила хорош при простуде, но его выкапывать рано. Раньше сентября нет в нем настоящей силы. Да и у белокопытника то же самое. Синеголовнику тоже лишь в августе время наступит. И даже для листьев дурмана вонького время еще не пришло. Оно только в июле начнется.
А с иным уже поздно. Почки сосны месяц назад собирать надо было — в конце апреля, не позже, да и то если весна припозднится.
Зато анютины глазки в самой поре. А еще аистник, что на полях растет, кукушкин цвет — его поближе к реке Хупте искать надо, на заливных лугах. К самой реке тоже не грех спуститься — там паслен в прибрежных кустиках прячется, да еще первоцвет.
Там же, рядом с Хуптой, в Малиновом вражке — мать-и-мачеха. За тысячелистником и вовсе ходить далеко не надо. Он и около жилья встретиться может. Но его, главное, с иным не спутать, что покрупнее малость, потому как от разных они болезней.
Схожих вообще много. Хорошо, дедушка Пахом научил Ивашку разбираться да отличать. Умно учил, по-простому, но доходчиво.
— Ежели ромашку увидишь, то понюхай вначале. Не пахнет, стало быть — непригодна она для лекарского дела. От настоящей сильный запах идет. И на лапчатку тоже позорчей смотри. У нее пять лепестков должно быть, а ежели четыре, то это уже калган-травой прозывается. У той лишь корни хороши, чтоб нутро лечить, но их опять-таки по осени собирать надобно.
— А вот ты сказывал, дедушко, что есть медвежье ухо, а еще медвежье ушко. Они-то чем отличаются? — торопится Ивашка с вопросами, чтоб успеть на все ответ получить.
— У уха только венчики цветков в дело идут, — степенно поясняет старик. — Да и то время для них еще не пришло. А ушко, оно на бруснику похоже, так что не спутаешь. Но с ним мы тоже припозднились. Его листья в апреле собирать надо. Вот тогда как раз и время.
— Нешто в апреле у него листья уже есть? — сомневается Ивашка.
— А мы бы прошлогодних набрали, — степенно поясняет Пахом.
— А сейчас что? Они ж никуда не делись, — недоумевает мальчик.
— Нарвать-то их можно, но они теперь при сушке почернеют непременно, — улыбается старик. — Вот мы до лесочка сейчас дойдем, а там уж я тебе их покажу.
Еще в лес зайти не успели, как старый Пахом вновь Ивашку к себе кличет и опять уму-разуму наставляет:
— Что зришь пред собой на опушке?
— Крапива, — неуверенно отвечает мальчик. — Только она какая-то ненастоящая.
— Верно, не настоящая. Потому как и не крапива это вовсе, а яснотка. Хотя за то, что у них так листья схожи, ее в народе иной раз глухой крапивой кличут. А рядышком — кровохлебка. У нее тоже корешки знатные, но опять-таки осенью. А запах-то какой, чуешь? — с наслаждением втягивает старик в себя воздух.
— Ага, — неуверенно поддакивает Ивашка, угрюмо думая — поди разбери, какой именно чувствовать надо, уж больно они смешались.
— Липа впереди, — мечтательно говорит Пахом. — Славное дерево. И кора у него хороша, и сама она на все поделки отзывается, а для Полюшки она ныне с нами цветками поделится. — И кивает помощнику на дерево: — Давай.
Целый час трудился Ивашка, но нарвал на совесть. Много теперь у них липового цвета — не на одну Полюшку хватит. Пока спустился, ан глядь, а старик к дереву притулился и дремлет себе потихоньку. Постоял в раздумье — жалко будить дедушку. Рядышком присел в ожидании и тоже задремал. Да что задремал — уснул сладко. Проснулся от того, что его Пахом за плечо трясет, мол, пора подниматься.
— Ну, еще немного пройдем, до болотца, а там и назад повернем, — вздохнул он устало. — Осталось нам копытень разыскать да еще багульника накопать, пока он цветет.
В обратный путь двинулись, когда солнышко уже стало клониться книзу. Едва выглянули из леса, как Пахом вдруг остановился, застыл на месте как вкопанный.
— Ну-ка глянь, никак зарево красное, внучек. — Он уже Ивашку вовсе за родного считал, коли своих господь не дал — так прикипел к нему своим одиноким сердцем.
— То солнышко садится, дедуня.
— А дым почто? У меня глаза хошь и стариковские, но вдалях я лучшей тебя вижу. Глякось, дымины-то на полнеба.
Мальчик присмотрелся и увидел со стороны города красное зарево. На пригорке же показались странные всадники. Вроде бы ничем они от своих не отличимы, а все ж таки чувствовалось в осанке, манере сидеть и прочем что-то чужое, вовсе инородное.
— Татаровья, — упавшим голосом прошептал старик. — Бежим, внучек, в лес. Там схоронимся.
Но у татар глаза были не хуже, чем у деда. Всадники тоже их заметили и с гиканьем и гортанными криками уже направили к ним своих коней.
— Быстрей, быстрей! — крикнул Пахом Ивашке. Мальчик хоть и не понимал еще всей опасности, нависшей над его безмятежным существованием, но встревоженный вид спокойного обычно деда так напугал его, что он опрометью бросился назад, в лесную чащу. Но вот беда — лес в этих местах рос привольно и раскидисто, не переходя в спасительную глухую чащобу, где не то что конному — пешему зачастую не пройти.
Голоса сзади становились все слышнее, когда старый и малый, окончательно выбившись из сил, вышли к старому болоту, возле которого они в полдень собирали травы.
Глава IVНЕЧИСТЬ
— Стой! — встревоженно крикнул Пахом мальчику, останавливая Ивашку, который вознамерился было идти дальше. — Ты не гляди, что оно такое мирное. Тут с опаской надо. Ну-ка, погоди.
Он прислушался, после чего неуверенно произнес:
— Кажись, с