– Не за что.
Странный обмен любезностями. «Ну и дела, – думает Марджи. – Удивительные вещи творятся теперь в доме Гордонов. Мы с мужем молча лежим рядом, вежливые, как попутчики в поезде. Я сплю в одной постели с этим человеком больше тридцати лет. И казалось бы, с ним мне должно быть легко, как ни с кем на свете. Но почему же, скажите, я чувствую себя более свободно с Пухлым Роном, которого знаю совсем недавно? Так свободно, что безумно хохочу и фыркаю от смеха. Так свободно, что могу сказать ему все, что приходит на ум, не задумываясь, вызовет ли у него это насмешку или вздох. Например, про божьих коровок. Я никому не говорила прежде про божьих коровок».
Вчера она рассказала Пухлому Рону о том, что, когда к ней на руку садится божья коровка, ей нравится думать, что это послание от папы, который хочет сказать, что любит ее. Удивительно, что, пребывая в плохом настроении, она часто видит прилетевшего неизвестно откуда крохотного жучка с черными крапинками. Марджи никогда даже в голову не приходило поделиться этим с мужем, несмотря на то что он очень любил покойного тестя и они подолгу беседовали о машинах, пробеге и тому подобном.
– Слушай, ты… расстроена тем, что не попадешь на празднование Годовщины? – спрашивает Рон.
«Боже правый! Это человек интересуется ее переживаниями!»
Маргарет отвечает уклончиво, кратко, как обычно делает он сам, когда его спрашивают о чем-то личном:
– Не особенно.
«Ну что, милый, приятно, когда с тобой так общаются?»
– А-а, – откликается он. – Просто я думал, тебе нравилось праздновать Годовщину.
Сердце Маргарет немного смягчается. Чуть погодя она говорит:
– Когда я была маленькой, то утром в каждую Годовщину просыпалась в ужасе: боялась, что мои мама и папа тоже исчезнут, как Элис и Джек.
Маргарет, бывало, лежала в кровати с сильно бьющимся сердцем. Ей хотелось сбегать и проверить, на месте ли родители, но она была парализована страхом. Она не могла даже и пальцем пошевелить, словно от этого бы запустился какой-то зловещий механизм. И казалось, проходила целая жизнь, прежде чем в дверях ее спальни появлялся наконец папа, в полосатой пижаме, с всклокоченными волосами, и спрашивал, не принести ли ей в постель чашку чая. Облегчение оттого, что ее не бросили, бывало таким громадным, что каждый раз бедняжка едва не писалась в штанишки.
А потом, когда ее собственные дети были еще маленькими, у Маргарет появилась патологическая уверенность, что Томас и Вероника исчезнут, если она хоть на миг выпустит их из виду. Она была одержима газетными историями о пропавших детях. Часто посылала письма их матерям, пытаясь утешить. Писала, что молится за них, и прилагала чеки на порядочную сумму, чтобы хоть как-то помочь. Одна женщина из Квинсленда до сих пор поздравляет Марджи с Рождеством. Тридцать лет тому назад ее кудрявая шестилетняя дочка бесследно исчезла, дожидаясь школьного автобуса. Марджи хорошо помнит лица ребятишек, пропавших без вести в шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые, – так ясно, словно они были ее собственными детьми. Она помнит их имена, имена их матерей и во что они были одеты в тот день, когда ушли из дома и не вернулись. Хуже всего – неизвестность, когда даже могилки нет. Тетя Конни любила повторять: «Неразгаданные тайны – самые лучшие!», а Марджи всегда хотелось крикнуть ей: «Только не для матерей!»
Она никогда никому не рассказывала о том, как переживает из-за чужих пропавших детей. Это осталось между ней и их матерями.
Рон откашливается. Он смущен, как подросток на первом свидании.
– Наверное, ты очень рассердилась, когда тебе рассказали правду об Элис и Джеке?
Еще один вопрос о чувствах! Неужели муж прочитал бестселлер «Мужчины с Марса, женщины с Венеры»?
– Пожалуй, я уже и так знала правду, сама о том не подозревая, – отвечает Марджи. – Догадывалась где-то на подсознательном уровне. Так что это стало для меня не сюрпризом, а, скорее, подтверждением. Я не столько сердилась, сколько обижалась: совершенно не обязательно было ждать, когда мне исполнится сорок.
– Ага. Конечно. Правильно. Могу себе представить, что это было… обидно.
Наблюдать, как Рон пытается говорить о чем-то из области чувств, а не фактов, – все равно что смотреть, как человек с плохой координацией движений пытается танцевать. Это и трогательно, и мучительно. Повисает молчание. Марджи пользуется возможностью спокойно попрактиковаться в упражнениях для тазового дна. Теперь она в состоянии напрячь мышцы тазового дна на целых восемь секунд, что совсем неплохо для пятидесятипятилетней, дважды рожавшей женщины. Интересно, что эти упражнения, помимо всего прочего, повышают либидо.
Рон говорит:
– А в группу «Взвешенные люди» посторонних пускают? Может, мне тоже сходить на это ваше мероприятие, в качестве гостя?
Он спрашивает об этом уже в третий раз.
Марджи отвечает:
– Мне очень жаль, но на сегодня все билеты закончились. – Это новое ощущение власти просто упоительно. Она поворачивается к мужу и заявляет, сама не веря своей порочности: – Не расстраивайся дорогой, я тебя утешу. Так утешу, так утешу, что ты кончишь прямо сейчас.
Муж смотрит на нее в оцепенении. «О господи, – думает Марджи, – неужели я неправильно употребила термин? Вроде бы „кончить“ означает „испытать оргазм“? Или нет? Ладно, сейчас разберемся!»
Она опускает руку и уверенно берется за пенис Рона. Его глаза округляются. За тридцать с лишним лет брака Марджи никогда не делала такого по собственной инициативе. Рон всегда исполнял, если так можно выразиться, руководящую роль: он требовал секса, а уж она соглашалась или отказывалась, ссылаясь на усталость или женские недомогания. Сегодня утром Маргарет ведет себя как настоящая потаскушка!
Рон произносит довольно хриплым голосом:
– Это так необычно.
По лицу супруга пробегает тень, и Марджи догадывается, что он задается вопросом: уж не усвоила ли она эти новые привычки в постели другого мужчины? Но потом он, очевидно, решает подумать об этом позже и комично закатывает глаза, как герой мультика, пародирующий сексуальное удовольствие. Марджи стаскивает через голову ночную рубашку, закрывает глаза и воображает, что гладит смуглый итальянский пенис красавца-гондольера.
Если верить брошюре о снижении веса, при активном занятии сексом сжигается до четырехсот двадцати пяти калорий. Такой вот приятный бонус.
Грейс стоит одетая возле кровати и, глядя на спящего Кэллума, чистит зубы нитью. Какое странное ощущение – бодрствовать целую ночь, когда весь мир спит. От этого она напряжена и пребывает в раздражении. Она вспоминает, что где-то читала, будто человек в среднем тратит на сон двадцать два года своей жизни. Как грустно: это же уйма времени! Небритое лицо Кэллума спокойно. Он уже несколько часов спит, практически не меняя позы. А Грейс столько всего успела переделать: два раза загружала стиральную машину, приготовила и положила в морозилку еще три лазаньи. В морозилке совсем не осталось места. Так что на первое время им хватит, голодными не останутся.
Ребенок опять спал спокойно. Три последние ночи он спит спокойно. У Софи не будет с ним особых хлопот.
Что, интересно, об этом подумает Лаура? Грейс представляет себе, как мать вздрагивает от отвращения. Она будет в глубине души смущена тем, что ее дочь открыто совершила такой драматический поступок. («Не драматизируй, Грейс!») Происшествие покажется ей весьма неприятным. Грейс смотрит на кончики своих пальцев, покрасневших и загрубевших от чистящих средств. В свете раннего утра все в доме сверкает чистотой. Конечно, ко времени приезда Лауры здесь будет хозяйничать Кэллум, и стандарты чистоты снизятся. Прости, мама. Я старалась изо всех сил. Правда, тебе было никак не угодить. Хотя, помню, однажды я очень хорошо почистила кафель в гостевой ванной комнате. И услышала от тебя: «Ты пропустила только маленький кусочек в углу у туалетного столика». Я тогда сияла от гордости! А как же отец? Мой папа, зубной врач? Он придет на мои похороны? Будет ли ему грустно оттого, что он никогда не интересовался собственной дочерью, не говоря уже о том, что он не поставил ей ни единой пломбы? Пришлет ли он мне открытку: Дорогая Грейс, с сожалением узнал, что ты убила себя. Не скучай! С любовью, папа.
Грейс проводит нитью по деснам. Глаза у нее огромные, сухие и красные, как у инопланетянки.
Сегодня исполняется семьдесят три года с того дня, как ее прабабка Элис Манро решила расстаться с жизнью. Теория Вероники о том, что тетя Конни убила супругов Манро, явно ошибочна. Это сделала сама Элис. Она знала, что не сможет быть хорошей матерью своему ребенку, и поэтому избавила мир от своего присутствия. Все повторяется. Единственное различие состоит в том, что Элис решила взять с собой на тот свет и мужа, в то время как Грейс оставляет Кэллума, подготовив себе достойную замену.
Конечно, поначалу он будет очень расстроен. Наверное, станет горевать. Грейс вспоминает похороны тети Конни. В какой-то момент она заметила, как тетя Роза смотрит на гроб с такой неприкрытой болью, что ей пришлось отвернуться. Нельзя заглядывать в чужую душу. Тяжело думать о том, что Кэллум будет так же страдать, невыносимо представлять себе знакомые черты его лица, искаженные горем.
Но, господи, у нее нет выбора! Таким облегчением будет просто взять – и навеки все прекратить! И в конце концов, он будет намного счастливей с Софи. Ему надо потерпеть лишь годик или два, а потом все образуется. Так лучше для него и для Джейка.
И тут Кэллум вдруг чувствует ее присутствие, и его веки вздрагивают.
– О черт! – Он моментально просыпается и садится, потирая глаза. – Что случилось? Что ты здесь делаешь?
– Чищу зубы нитью, – отвечает Грейс.
Габлет Макдаблет отметил галочкой последнее дело в СПИСКЕ ДЕЛ, КОТОРЫЕ НУЖНО ЗАВЕРШИТЬ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОТПРАВИТЬСЯ НА ЛУНУ. Он был очень счастлив, что отправляется на Луну. ОЧЕНЬ счастлив. Так счастлив, что даже расплакался. Конечно, Габлет мог и передумать в последнюю минуту. Никто ведь не заставлял его лететь на Луну. Он мог передумать прямо перед тем, как сесть в космический корабль.