А может быть, он все же заметил, но просто не желал знать. Может быть, он все прекрасно понимал? Трудно сказать!
Разумеется, на четвертом месяце беременности мне пришлось оставить работу. Дамы в универмаге были такие ушлые. К счастью, Конни устроилась уборщицей в офис, и следующие полгода она занималась тем, что преобразовывала жилище деда в дом Элис и Джека. Она повесила в шкаф пару маминых платьев. Ей удалось бесплатно раздобыть детскую кроватку в Армии спасения. Конни составила четкую программу и действовала целенаправленно. Думаю, она получала от этого удовольствие. Помню, как сестра была возбуждена в тот день, когда ее осенила идея о не до конца разгаданном кроссворде. Ну а я почти не обращала на это внимания. В то время я пребывала в странном состоянии. Происшествие с Мистером Яйцеголовым совершенно выбило меня из колеи. Я часами удила рыбу, стараясь ни о чем не думать. Честно говоря, я не верила, что наша затея увенчается успехом. И боялась, что мы обе попадем в тюрьму.
Конечно, мы задумывались о том, кто будет принимать роды и где взять свидетельство о рождении. Обратиться в больницу было рискованно, и Конни подумывала рассказать обо всем одной знакомой акушерке, но, с другой стороны, не хотела доверять нашу тайну посторонним. В конечном счете судьба просто не оставила нам выбора: схватки начались у меня на три недели раньше срока. Был один из бурных штормовых дней в середине зимы. Конни отвезла меня на лодке к дому деда. Вода была неспокойной, и я с ума сходила от страха. Мы зашли внутрь, и через полчаса я родила Энигму, прямо на кухонном полу. Ребенка принимала Конни. Она перерезала пуповину старыми кухонными ножницами нашей бабки. Руки у нее были скользкие, и она так сильно тряслась, что порезалась. Так что на кухонном полу осталась ее кровь, ну и частично моя. Помню, как сестра стояла на коленях, держа новорожденную Энигму. По лицу ее струились слезы, а из руки капала кровь. Она сразу же полюбила малышку. У меня ушло на это гораздо больше времени. На самом деле я должна признаться, дорогая Софи, что в течение первых нескольких месяцев буквально с трудом выносила собственную дочь. Я боялась даже смотреть на Энигму: а вдруг она похожа на своего отца? Только ни в коем случае не говори ей об этом, ладно? Мне и до сих пор иногда кажется, что у нее немного яйцевидная голова. В тот день мы с сестрой обе плакали: Конни от радости, а я – от тоски по маме.
Ну вот, мы помыли ребенка, завернули его в пеленки и отнесли домой, к папе. Мы рассказали ему историю о том, как зашли на чай к Элис и Джеку и обнаружили брошенную девочку. Мы проверяли, насколько он поверит в нашу выдумку, и, представь, отец заглотнул все целиком – крючок, леску и грузило. Сначала он сказал, что мы должны отвезти младенца в больницу Гласс-Бэй, пусть там ему подыщут приемных родителей, но Конни все повторяла: «Мы обещали Элис, папочка». А потом произошло нечто удивительное. Конни дала ему подержать Энигму, и выражение его лица вдруг смягчилось, он расплылся в улыбке со словами: «Что ж, если она не станет будить меня по ночам, я не возражаю…» – и отдал ребенка обратно.
На следующее утро сестра сказала мне: «Ну же, Роза, решай. Это твоя последняя возможность передумать». Как будто идея принадлежала мне! И она пошла в полицейский участок и заявила, что мы обнаружили брошенного младенца. Потом из газеты прислали Джимми, который должен был описать эту историю, и, как ни странно, мы с Конни постепенно начали верить в нее. Элис и Джек казались мне более реальными, чем Мистер Яйцеголовый, нашептывающий мне на ухо всякие гадости. Конни оказалась права. На следующий день после появления в газете статьи на остров прибыл катер, заполненный падкой до сенсаций публикой. А мы ждали приезжих с подносом свежеиспеченных булочек по два пенса и чашкой чая за полпенса.
Конни рассказала Джимми правду только после того, как муж вернулся с войны, и он пришел в ярость. Тайна младенца Манро была историей, с которой началась его карьера, и бедняга пришел в ужас оттого, что это оказалось мистификацией. Он долго не мог простить жену. Именно тогда Конни решила ничего не говорить Энигме вплоть до ее сорокалетия. Думаю, когда она поняла, что задела чувства Джимми, это ее потрясло. Людям не нравится, когда их дурачат, верно? Особенно мужчинам. Мужчины так серьезно себя воспринимают. Конни считала, что к сорока годам Энигма станет достаточно зрелой, чтобы адекватно воспринять новость. А по-моему, так девочке очень нравилось быть знаменитостью.
Шли годы, и я стала подумывать, а не признаться ли нам во всем? Мне хотелось, чтобы Энигма узнала, что я ее мать. Но на самом деле она была скорее дочерью Конни, чем моей, в особенности в первые несколько месяцев после рождения, когда я была немного не в себе. Я почти не дотрагивалась до нее. Ее растила в основном Конни. Я была для Энигмы как старшая сестра. Помню, я обижалась, когда Энигма спрашивала Конни, может ли она называть ее мамой. Но что мне было делать? Конни, считай, действительно была ее мамой. Одна я бы ни за что не справилась с воспитанием девочки. И поскольку Конни и Джимми не могли иметь собственных детей, а сестра очень их хотела, я не могла считать Энигму только своей.
Вдобавок, к тому времени тайна младенца Манро превратилась в успешный бизнес. Когда в сороковом умер папа, мы уже зарабатывали такие деньги, о каких прежде не могли и мечтать. Стоило Конни только заподозрить, что интерес к младенцу Манро начинает угасать, как она мигом придумывала что-то новое, и люди опять говорили о тайне. После войны Конни написала все те письма от Элис к Джеку, сделав вид, что нашла их в жестяной банке под кроватью. Скажу по секрету, Софи, в этих письмах сестра описала свои собственные переживания – в то время у них с Джимми была черная полоса. Так вот, а Джимми сел и написал то прекрасное любовное письмо от Джека к Элис. Читая его, Конни плакала. Ты же читала его, верно? О, наш Джимми мог быть романтиком, когда хотел! Потом, уже в семидесятые, когда наши доходы заметно снизились, Конни, прочитав «Женщину-евнуха», решила, что Элис была эмоционально подавлена. За два дня она сочинила «дневник» Элис и подстроила так, чтобы Марджи «нашла» его под половицами. Помню, как Джимми говорил: «Никто не клюнет на эту чепуху! Сколько еще исторических документов может быть спрятано в маленьком домике?» Но представь, этот дневник вызвал настоящую сенсацию, поскольку намекал, что Элис, возможно, убила Джека, что очень понравилось феминисткам! После этого мы сошлись на том, что «открытий» больше быть не может.
Знаешь, я столько раз испытывала сильное желание рассказать всем правду, но Конни была упряма, как… Снова телефон, Софи? Да, конечно, ответь. Я уже закончила свою историю.
Глава 54
– Ну наконец-то. Все утро пытаюсь до тебя дозвониться.
– Извини, заспалась. Вчера слишком много выпила.
– Я тоже. Глинтвейн был…
– Да, конечно, он был…
– Угу.
– Ну что ж.
– Так вот…
– Как себя чувствует Грейс?
– В физическом смысле она в порядке. Но сегодня я беседовал с врачом, и тот считает, что у Грейс послеродовая депрессия.
– О господи! Да неужели? Черт, а ведь я могла бы и догадаться. У одной моей подруги было такое. В последнее время я упускаю очевидные вещи. Боже, надеюсь, ты не думаешь, что она сделала это умышленно?
– Кто его знает. Все может быть. Грейс уверяет, что это несчастный случай, но я что-то сомневаюсь. Она обычно очень осторожна с едой. Надо было мне догадаться про депрессию. Между прочим, мне это приходило в голову, но все наперебой уверяли меня, что жена в порядке. Почему-то все твердили про эти благодарственные открытки, которые Грейс сделала сама, и повторяли, что женщина в депрессии на такое не способна. Не то чтобы она весь день плакала. Во всяком случае, не при мне. Но я понимал: что-то не так. Мне следовало… так или иначе, теперь ей оказывают квалифицированную помощь. Но я звоню не по этому поводу. Я хотел сказать насчет вчерашнего вечера…
– О нет! Не говори ничего! Пожалуйста, не надо ничего говорить. Просто сделаем вид, что ничего не случилось. Во всем виноват глинтвейн. Даже не думай об этом! Это не важно. Особенно сейчас.
– Это очень даже важно. Я хотел извиниться перед тобой за то, что оттолкнул тебя, и хотел сказать, что…
– Ничего страшного! И пожалуйста, давай закроем эту тему.
– Не хочу, чтобы ты думала, будто это ничего для меня не значит. И что все дело только в глинтвейне. Хотя, конечно, и в глинтвейне тоже. О господи, я не это имел в виду!
– Лучше просто молчи.
– Дело в том, что я действительно люблю Грейс.
– Конечно любишь. Прошу тебя, перестань.
– И никогда бы не стал ей изменять.
– Вот и прекрасно!
– Подожди, Софи! Я вот что хотел сказать: если бы я встретился с тобой раньше, ну, еще до Грейс, то, знаешь, это было бы на всю жизнь. Звучит как банальная чушь, но я серьезно. Просто хочу, чтобы ты знала: ты для меня не пустое место и повернись жизнь по-другому, тогда все… было бы по-другому. Господи Исусе, ну и бред я несу!
– Прошу тебя, перестань.
– Ладно, но ты понимаешь, о чем я?
– Да, понимаю. Спасибо.
– Прости меня.
– Тебе не за что извиняться.
– Думаешь?
– Уверена.
– Эй, ты там смеешься или плачешь?
– И то и другое.
– О-о…
– Давай никогда больше не будем об этом говорить. Ладно, Кэллум? Ни слова. И даже ни одного многозначительного взгляда. Взгляда особенно. Хорошо? Обещаешь?
– Хорошо. Никаких многозначительных взглядов. Обещаю.
– Передавай привет Грейс.
– Непременно.
Глава 55
Грейс сидит рядом с матерью в больничной палате, глядя на столик на колесиках: какая-то женщина с кислым лицом только что привезла ей ланч. Кэллум поехал домой, чтобы сменить Веронику и Одри, которые всю ночь просидели с Джейком. Врач сказал, что ближе к вечеру он может вернуться и забрать жену.
Грейс познабливает, и все происходящее кажется ей каким-то нереальным. У нее до сих пор саднит в горле, как будто кто-то пытался задушить ее. К тому же болит нога, в том месте, гд