И Дали двинулся через площадь, нисколько не сомневаясь в том, что благодарная слушательница следует за ним по пятам.
Глава 4
«Гала – единственная моя муза, мой гений и моя жизнь, без Гала я никто».
Художник дошел до дерева, скинул с себя пиджак и уселся прямо на него.
– А ты, давай, садись на свой мольберт, – велел он девушке. – Все равно там ничего ценного. Раздавишь – не жалко.
Анна только сейчас заметила, что все это время таскала за собой мольберт. Странно. За эксцентричным разговором она даже не замечала тяжести своей поклажи. Зато теперь резко почувствовала, что плечо, на котором на ремне болтался мольберт, буквально отваливается. С неприкрытым облегчением она скинула с себя деревянный ящик и удобно расположилась на нем, прислонившись спиной к стволу дерева и скрестив ноги.
– Все началось с авторучки, – начал Дали будничным голосом.
«Господи! О чем это он?! Какая ручка, если я спрашивала о любви?!»
– Однажды друг родителей подарил мне авторучку. Даже и не помню, сколько мне было лет: шесть, восемь, десять… Подарил ручку, и я влюбился.
– В авторучку?! – Девушке не удалось сдержать удивления. Она ожидала услышать совсем другую историю.
– Ну, конечно же нет! – Мэтр посмотрел на нее как на умалишенную. – Как можно влюбиться в авторучку?! Право, смешно! На конце ручке был стеклянный шар, внутри которого на санях ехала куда-то прекрасная дама в теплой шубке, а над ней кружились хлопья снега. Никогда до этого момента я не видел ничего более волшебного и чудесного. Конечно же я влюбился на всю жизнь, сразу и навсегда. – Голос художника звучал торжественно и немного печально, словно он посвящал Анну в волшебную тайну вселенной. – Идиоты-взрослые только посмеивались. Каждый считал своим долгом обязательно уверить меня, что все пройдет. Но я знал, что это навсегда. Знал и не ошибся.
Дали сделал паузу. Анна не знала, как реагировать. Что думать об этой странной истории? Была ли она правдой или выдуманной только что небылицей – насмешкой над ней, вздумавшей совать свой нос в личные дела великого мастера? Между тем тот решил продолжать:
– В сентябре двадцать девятого я жил в Кадакесе. Писал картины и продолжал делать то, что мне предписывало делать мое имя: спасал искусство от пустоты. Я был занят творчеством и ничем более. Тратить время на женщин казалось мне пустым времяпрепровождением, совершенно недостойным того, кто интересуется философией Канта и Ницше. Конечно, в обществе ходили слухи о моей странности. Мои выходки имели успех. Меня приглашали, обо мне говорили и ждали, что же еще выкинет этот худющий юноша с закрученными усами и набриолиненными волосами. О! Я уже тогда был мастер на величайшие представления. И удивлял не только общественность, но и друзей. Я как раз увлекся созданием ароматов. Когда-нибудь парфюм «Сальвадор Дали» обязательно станет изюминкой мировой косметики и знаменитым брендом. Но для всякого успеха нужна работа. И я работал, трудился не покладая рук. Не могу сказать, что сразу достиг совершенства, но мне всегда нравились эксперименты. Одним из них я и собирался поделиться с друзьями. Как-то позвал к себе в поместье Рене и Поля[16] с женами, которых прежде не видел. Я думал спуститься, увенчанный только что созданным запахом: смесь клея, козлиных испражнений и лаванды. Я даже нанес на свои волосы этот необычайный аромат, но какой-то шум привлек мое внимание, и я выглянул в окно. Знаешь, на улице было тихо. Так что шум был знаком судьбы, проведением, святым знамением, если хочешь. Я выглянул и остолбенел. Там стояла она!
Художник замолчал. Он будто замер в немом восхищении. Анна могла поклясться, что в эту секунду он буквально видит перед глазами картину, которую рисует своей слушательнице. Ей не терпелось услышать продолжение. Девушка позволила себе спросить:
– Кто?
– Девушка из авторучки!
– О?! – Такого поворота Анна не ожидала.
– Я отказался от своей идеи духов. Во мне заиграли такие яркие краски, что я смыл с себя новый запах, надел ярко-оранжевую рубашку, а за ухо поместил цветок герани. Он так подходил к моему душевному состоянию. И вот я вышел, а Поль говорит: «Это моя жена. Она из России». И что, что, скажи мне, я должен был подумать тотчас?
Художник обратил к девушке безумный взгляд. «Невероятно! – думала Анна. – Такая эмоциональность спустя столько времени. Как будто прошло не сорок лет, а буквально пара часов с момента этой встречи. И что же он должен был подумать?»
– Я не знаю, – честно ответила девушка.
– Ну как же! – Дали всплеснул руками. – Почему никто сразу не понимает?! Россия! Снег! Девушка в санях. Авторучка. Понимаешь теперь?
– Ага. – Анна зачарованно смотрела на Дали. – Это, это потрясающая история, – только и смогла она выдавить из себя очередную банальность. Но художник не придал никакого значения этой фразе. Он вообще, казалось, перестал обращать какое-либо внимание на присутствие девушки. Приятные воспоминания настолько захватили его, что настоящее буквально растворилось в них, перестало существовать. Он продолжал рассказывать тоном, которым наверняка могли бы говорить объевшиеся сметаной коты, если бы умели разговаривать.
– Я даже не мог пожать ей руки. Все время хихикал, как дурачок, и пританцовывал вокруг своей дамы.
– Вот так сразу решили, что она ваша? – Интимный разговор и откровенность художника добавили Анне смелости.
– Ты имеешь в виду Поля? Не знаю, что и сказать. Для меня Гала сразу же стала моей. А для него до конца жизни оставалась его Галой. Несмотря на развод, который произошел в тридцать четвертом, и жизнь со мной, официально она стала моей лишь после смерти Элюара. Что, конечно, позволяло ему надеяться, что однажды… К моему великому счастью, этого не случилось. Меня бы просто не стало. Ты можешь себе представить, что случилось бы с миром, если бы его покинул Дали?! Гала сразу разглядела мой гений. Она поняла, что меня нельзя оставлять. Если бы она это сделала – я не смог бы работать. Я буквально физически начинал умирать без нее: кисти просто выпадали из пальцев. И, знаешь, я бы и умер, если бы не эта встреча. Так бы и жил в Кадакесе, а потом отправился бы на эшафот вместе с Лоркой. Но Гала увезла меня в Париж. Париж – одно из лучших мест на земле. А Париж тридцатых определенно был самым лучшим. Ты была в Париже?
– Нет. – Ответ девушки прозвучал спокойно.
В конце концов, в этом нет ничего стыдного. Немного ее ровесников могли похвастаться путешествиями по заграницам. Конечно, до Франции от Жироны рукой подать, но какое это имеет значение, когда финансы, что называется, поют романсы. И это не только в семье у Анны. У большинства испанцев. Франко сделал все для того, чтобы многие семьи ограничили себя только одним ребенком. Какие могут быть путешествия в условиях строжайшей экономии? Но даже если не можешь себе позволить поездку, никто и ничто не может тебе запретить мечтать о ней. Париж для девушки давно уже не был простым звуком. Она гуляла по бульвару «Капуцинок» вместе с Моне, наслаждалась видами «Монпарнаса» с Сислеем, любовалась кварталом Маре, Домом инвалидов и собором «Нотр-Дам» с Писсарро. Париж ей казался волшебным и, конечно, абсолютно недосягаемым. Город импрессионистов, город Пикассо, Шагала, Дали… Глупо было бы отрицать, что этот город – город мечты.
– Ничего, – раздался голос художника, и девушка вздрогнула от неожиданности. Анна на несколько секунд забыла о его присутствии. Вот он, Париж. Кружит голову даже в мечтах. Что уж говорить о реальности.
– Все впереди, – звучало не успокаивающе, нет. Так, будто это обязательно будет. Без всяких сомнений. Непременно.
– Все впереди, – задумчиво повторил художник. – Одного жаль: в Париж тридцатых тебе не попасть. «Лё Куполь»[17], конечно, будет стоять, но публика, увы, уже не та.
– «Нотр-Дам» будет стоять, и «Сакре-Кёр», – у Анны разыгралась творческая фантазия, – и башня, и бульвары цвести…
– И Сена течь, – подержал ее Дали. – Но это будет твой Париж. И он не имеет никакого отношения к Парижу Дали. Никакого! Надеюсь, ты это понимаешь? – Тон стал высокомерным и утратил дружелюбные нотки. Анна спустилась с небес на землю.
– Понимаю.
Художник предпочел не заметить понурого вида спутницы. Да и с чего обращать внимание на маленькую неприметную девчонку, когда он говорит о Гала. Тон его снова стал взволнованным, но не лишенным пафоса. Он объявил так торжественно, как объявляют королевский выход:
– Итак, мы поселились в Париже. Никогда после я не знал такого творческого подъема. Писал практически не отдыхая, но не чувствовал ни физической, ни душевной усталости. Многие считали странным, что картины свои я подписывал «Гала – Сальвадор Дали». Но как мог я иначе, если Гала была единственным источником, благодаря которому и рождались мои творения. Благодаря ей я не только творил, но и кормил себя своим искусством. Именно Гала познакомила с моим творчеством ценителей искусства, и оно наконец стало приносить солидные дивиденды. Конечно, нет ничего удивительного, что ее образ практически не покидает моих холстов. Да и зачем нужны бы мне были другие натурщицы, если моя уже была идеальной? «Тело у нее было нежное, как у ребенка. Линия плеч почти совершенной округлости, а мышцы талии, внешне хрупкой, были атлетически напряжены, как у подростка. Зато изгиб поясницы был поистине женственным. Грациозное сочетание стройного энергичного торса, осиной талии и нежных бедер делало ее еще более желанной»[18]. – Художник прикрыл глаза и явно унесся мыслями в те времена, когда они с женой были молодыми и полными сил.
Щеки Анны горели. Она без всякого зеркала понимала, что ее лицо сейчас залилось пунцовой краской. Еще никогда не вела она подобных разговоров. И тем более с мужчиной. И, несмотря на то что в тоне художника не было ни малейшей интимности по отношению к девушке и весь этот любовный сексуальный подтекст был устремлен исключительно к его обожаемой музе, Анна все же чувствовала ужасную неловкость. Н