– Да-да. – Молодой человек с трудом разлепил губы. – Конечно, есть.
– Что ж, в таком случае день действительно добрый. Хотя мое утро добрым никак не назовешь.
Художник подошел к прилавку и, перегнувшись через него, произнес шепотом:
– Они требуют оригиналы картин.
– Они? – Юноша покосился на Анну. Она за спиной Дали закатила глаза.
– Бюрократы из Мадрида.
– О! – Протянул молодой человек, не зная, как реагировать, и Анна прыснула, не сдержавшись.
– Ты находишь это смешным? – Лицо художника исказилось от гнева.
– Я нахожу смешным его. – Расхрабрившаяся девушка показала на продавца.
– О! – Теперь этот возглас принадлежал маэстро. Анна поймала свое отражение в блестящем кофейнике на барной стойке и заметила, что лицо ее сияет, глаза горят, губы растянуты в улыбке. Давно уже не было ей так легко и радостно. «Спасибо! Спасибо, сеньор Дали!»
– Подайте-ка мне телефон, друг мой, и усадите за столик эту юную сеньориту! – Художник вновь обрел светскую учтивость, и, польщенный галантным обращением, паренек поспешил выполнить его указания.
Пока Анна размышляла над сложным выбором между пончиком и миндальным печеньем, известный каталонец тихо разговаривал по телефону. К столику он подошел в состоянии крайней задумчивости и молча опустился на стул. Официант тут же подскочил принять заказ:
– Чуррос и кофе, сеньор?
– Что? – Дали, казалось, не расслышал. – Ах, нет, никакого кофе. Кофе – это ее удел. – Он мотнул головой в сторону Анны. – У вас есть вишневый компот?
– Нет, сеньор. – Если бы молодой человек мог, он бы провалился сквозь землю.
– Что ж, тогда просто воды, – медленно проговорил художник, не выходя из образа меланхолика.
– Вам? – Юноша подобострастно повернулся к девушке. А как еще обращаться с той, что пришла в сопровождении столь именитого франта. Анне даже стало жаль его, но гораздо больше душевных терзаний официанта ее волновали терзания художника. Она поспешила сделать заказ, ограничившись кофе, и спросила, стараясь не показаться слишком назойливой:
– Что-то случилось?
– Не то чтобы… – Художник отозвался вяло и неохотно. Но он не сказал: «Ничего», а значит, оставлял возможность для дальнейших расспросов. Анна вдруг испугалась:
– Это у меня, да? Что-то с папой?
Дали покачал головой.
– С мамой?!
– Ах, – он поморщился, – ну, при чем здесь твоя семья?! – Он выдержал многозначительную страдальческую паузу и признался: – Она грустит, – Дали отвернулся к окну и отрешенно уставился на улицу.
Девушка поняла, что речь идет о Гала, и теперь не знала, как продолжить разговор. Художник продолжил сам:
– Когда ей грустно, я делаюсь сам не свой. Мы, как близнецы, понимаешь? Если одному плохо, другому никак не может быть хорошо.
– Наверное, это оттого, что от вас требуют оригиналы, – предположила Анна. – Если вы перестанете переживать из-за этого и поймете, что для публики оригиналы ценнее копий, вашей жене тут же станет легче.
– Ты находишь? – Дали теперь с неприкрытым сомнением смотрел на девушку.
– Да.
– Не зна-а-аю, – протянул он. – Даже не представляю, что теперь сможет поднять мне настроение. – Он снова отвернулся к окну и стал похож на капризного ребенка. А капризы ребенка поощрять нежелательно. Анна позволила себе вольность:
– Возможно, это сделают чуррос, – заявила она не без тени нахальства, которое подчас просыпается даже в скромных молодых особах. И это сработало.
– Да, пора бы уже им появиться.
Сладости не заставили себя ждать. Уже через минуту Анна отхлебывала обжигающий кофе, а художник с наслаждением жевал сахарные палочки. Девушка помнила, что нельзя отвлекать Дали во время еды, но навязчивый вопрос не давал ей покоя.
– Вы обещали узнать, как там мои, – решилась напомнить она.
Конечно же художник сначала до конца разделался со своей порцией и только потом соизволил ответить. Но ничего конкретного:
– Ну да, обещал…
Он демонстративно отвернулся к окну, собираясь снова погрузиться в свою меланхолию.
«Ну вот и все. У гения изменилось настроение, и простым смертным его не понять. Я лично совсем не понимаю, как можно в одно мгновение забыть об окружающих людях и так убиваться лишь от того, что кому-то там всего-навсего грустно. Какая печаль! Живет себе, не зная горя. Муж поставил ее на пьедестал, подарил замок, сделал ее имя достоянием всего мира, а ей, видите ли, грустно, и она портит ему настроение. И ведь наверняка она знает, какой эффект на Дали произведет ее жалоба. И все равно жалуется. Нет, если когда-то мужчина будет так слепо обожать меня, как Дали свою Галу, я никогда не стану с ним так обращаться. Ведь это бесчеловечно и неблагодарно. И вообще, что такого удивительного в этой русской, что она с такой легкостью влюбляла в себя гениев? В Испании полно женщин гораздо более симпатичных, а уж во Франции наверняка и подавно. Хотя какое мне до этого дело? Это их отношения. Наверное, им так хорошо обоим. А вот мне плохо. Непонятно, что я здесь делаю до сих пор. Давно пора уйти. Тем более сейчас он этого даже не заметит».
Анна решительно отодвинула чашку с так и не допитым кофе, подняла мольберт и направилась к выходу. Она надеялась, что ее остановят. Но ни взгляда, ни окрика. Уже распахнув дверь, она все-таки обернулась: Дали напоминал одну из своих инсталляций. Его тело застыло в неестественной позе: шея выгнута в сторону до предела, пальцы согнуты так, будто пытаются удержать нечто невидимое, грудь подалась вперед, словно ее обладатель намерен вскочить и бежать куда-то. Но нет, он сидит недвижим, погружен в свои мысли, и нет ему дела ни до кого в целом мире. Одна Гала. Ее чаяния, ее страдания, которые вызывают в нем чувства, несопоставимые по силе с гневом и разочарованием от решения мадридских чиновников. Что ж, разве кто-либо в силах заставить человека перестать есть себя поедом, если ему доставляет удовольствие это занятие?
Девушка вышла на улицу. Она шла к вокзалу, вдыхая чарующий аромат цветущего миндаля. Деревья, окутанные розовато-белым облаком пушистых цветов, встречались повсюду. Анне вспомнилась картина Ван Гога[21]. Он написал ее после известия о рождении племянника. Миндаль стал для него своеобразным символом начала новой жизни. Вот и Анна шагает к своей новой жизни, сопровождаемая этим душистым ароматом, который обволакивает ее и шепчет: «Все будет хорошо». Она теперь одна у родителей – единственная опора. Вот уедет, что они будут делать? Шитьем мать много не заработает, пенсии отца едва хватает на самые необходимые лекарства. Бедность. Еще большая бедность и нищета. Не то что у некоторых. Стоп! О чем это она? Завидовать решила? Конечно, сложно удержаться от этого чувства, когда твоя семья столько лет еле-еле сводит концы с концами, а кто-то рядом рассуждает об открытии своего Театра-музея. Но разве он не заслужил всего, что имеет? Он посвятил этому всю жизнь и неустанно работал и над каждым штрихом своих произведений, и над каждым штрихом произведения природы, которое зовется Сальвадор Дали. У каждого свой путь. Дали заботится о Гала, а Анна должна позаботиться о своей семье. Они без нее не справятся. Здоровье матери подорвано уходом за Алехандро, никто не возьмет на фабрику сутулую сорокалетнюю женщину, не способную выполнять установленных норм. Да и какая фабрика? Как сможет она уходить на целый день, если отцу нужен уход. О найме сиделки при таких заработках и мечтать невозможно. И о чем Анна только думала, когда собиралась в Мадрид? Неужели она сможет спокойно учиться, понимая, что ее родители прозябают в непроглядном мраке и нищете? Это такие, как Дали, могут себе позволить думать лишь о своей обожаемой персоне. Забыть о родственниках, забыть о любимой стране и бежать в Америку, спасая свою жизнь и свое искусство. А потом с гордым видом рассуждать о том, что совершил подвиг, сохранив миру Дали. Уж как-нибудь не перевернулся бы мир без горящих жирафов, растекающихся часов и растиражированной во всех ипостасях обнаженной Галы.
Девушка остановилась у табло с расписанием электричек. Смотрела на буквы и цифры, не разбирая ни времени, ни направления. Кого она обманывает? Перевернулся бы мир! Еще как перевернулся. Во всяком случае, ее мир точно опустел бы. Наверное, без странных животных, неправдоподобных циферблатов и голых грудей она бы обошлась, но вот без сегодняшней встречи… Как теперь предположить, что ее не было? Жаль, что так бестолково закончилась, но это и не важно. Главное, что это самое чудесное, что случалось в ее жизни. И кто знает, произойдет ли когда-нибудь что-то более значительное и более волнующее, чем этот случайный разговор? Ведь это именно то, чем сможет гордиться не только она, но и ее дети, и, возможно, даже внуки. Господи, знакомство с гением, которое она самолично так бездарно прервала! Вот станет она вспоминать, станет рассказывать, как все было. Ее будут спрашивать: «А дальше? А потом? А он? А ты?» И что она скажет? Он начал меня раздражать своим беспокойством о любимой женщине и я сбежала? Хорошенькое оправдание! Вместо того чтобы сидеть и впитывать каждый меланхоличный вдох, ловить каждый страдальческий взгляд, учиться искусству поклоняться и принадлежать безвозвратно, она, видите ли, не выдержала и сбежала. Гордость ее обуяла. Ах, гений позволил себе уйти в свои переживания, вздумал забыть о девушке, с которой познакомился пару часов назад и которую вряд ли когда-то увидит вновь. Мастер решил страдать, а она даже не попыталась сочувствовать. Что это за горе-художник, у которого нет ни толики терпения?! Хотя терпения Анне, конечно, не занимать. Но это другое терпение – «лошадиное». Тянет свою ношу тихо и не смеет ни копытом взбрыкнуть, ни звука издать. Долго тянет, до тех пор пока поклажа не станет совсем уж невыносимой. Если не задевать ее чувств, она бы ни за что не бросила воз, каким бы тяжелым он ни был. Вот и вчера. Если бы мать не начала обвинять Анну, приписывать ей несуществующую радость от смерти братика, девушка и не вспомнила бы о неоконченном рисунке. Она бы и мечтать себе не позволила о другой жизни. Надо работать, надо ухаживать за отцом. Просто надо – и никаких хочу. Гениального художника из нее все равно не получится, а посредственностей миру не занимать. И незачем украшать сей список своей скромной персоной.