Он выдержал театральную паузу и объявил с выражением:
– «Дождливое такси».
Анна не нашлась что ответить, но собеседник и не нуждался в комментариях. Он продолжал вдохновенно:
– Не думаю, что в твоем художественном альбоме была хоть какая-то ссылка на этот автомобиль.
– Не было. – Анна не имела представления, о каком таком такси говорит художник.
– А между тем, моя дорогая, эта скульптурная группа – одно из самых значительных произведений Дали. Всего таких машин-кадиллаков было шесть. И первую создали ко всемирной выставке сюрреализма в Париже еще в тридцать восьмом году. Про остальные я всегда говорю, что они принадлежали Аль Капоне, Рузвельту, Кларку Гейблу.
– Не может быть! – ахнула Анна.
– Ну и моей любимой жене я тоже не мог не подарить такую машину, – самодовольно признался Дали, делая вид, что не замечает смятения девушки от прозвучавших имен. Он продолжал говорить о своей задумке. – Автомобиль – это определенно средство передвижения, своеобразная нить между прошлым и будущим. Так что он никак не может существовать без водителей и пассажиров. Внутри пренепременно будут манекены, а еще там будет постоянно идти дождь.
– Дождь?! – «Ах, да, такси-то дождливое!» – Но как?
– Сплетение труб – ничего сложного. Дождю больше всех порадуются виноградные улитки. Уж они-то не преминут заглянуть внутрь. Я хочу сделать этот партер зеленым. Клумбы, деревья и виноградные лозы. Эти полуразрушенные стены, – Дали обвел каменные громады восхищенным взглядом, – и глубокие ниши словно созданы для побегов винограда. Я уже вижу, как стручки ползут по ним, обгоняя друг друга, превращая холодную монументальность в теплое, сильное, энергичное, полное жизни движение.
– Будет красиво, – решилась похвалить Анна.
– Будет волшебно, чудесно, божественно! – подтвердил Дали. – Но машина – это еще не все. Какой смысл в простом автомобиле с пассажирами и шофером? Капот украсит величественная скульптура царицы Эсфири. Мой дорогой Эрнст уже занят этим проектом и, надеюсь, завершит его в течение нескольких лет[30]. Его царица будет поддерживать цепями колонну Траяна, выполненную из автомобильных шин. Вверху колонны я помещу изящный бюст Франсуа Жирардона[31] – ведь мое творение по величию не будет уступать его. Ну а венцом этой инсталляции станет лодка Гала над колонной и зонт. Под килем лодки я сделаю имитацию капель воды, а зонт будет открываться и закрываться, как только каждый зачарованный посетитель расщедрится на монету. Звякнуло песо, и в ту же секунду в такси начинает идти дождь.
– Это как игровой автомат, – несколько разочарованно произнесла девушка.
– Да, дорогая. Но в данном случае речь идет о великой игре. Во дворе, да и во всем музее конечно же будет звучать музыка, соответствующая особой атмосфере моего театра и подходящая звукам дождя. Я уже слышу ее. Ты любишь Вагнера?
В музыке Анна разбиралась гораздо хуже, чем в живописи. Могла похвастаться знанием нескольких песен Рафаэля и имен Моцарта и Бетховена. Она, безусловно, догадалась, что речь идет о композиторе, но и только. Девушка неопределенно повела плечами, стараясь скрыть пробел в образовании. «Сейчас он поймет, с кем связался, и все закончится. Наверняка Аманда знает, кто такой Вагнер».
– Впрочем, Вагнера не любить нельзя, – высокомерно объявил Дали, и Анна выдохнула. – Ты знаешь, – художник оперся спиной о каменную стену, – иногда я жалею, что не родился раньше. Беда в том, что никак не могу определиться со временем, в котором хотел бы оказаться больше всего. Столько великих людей могли бы обсудить с Дали тайны мироздания, но большинство глубоко интересующих меня личностей жили в разное время. Вагнер, кстати, один из них. И с ним мы едва разминулись[32]. Я думаю, мы были бы дружны. Да, определенно были бы дружны. Я изучал его биографию и нашел много общего. Вагнер тоже начал покорять мир с Парижа. Но тот не был благосклонен к нему так, как к Дали. Однако и у Дали были потери, неудачи и переживания. Но они только закалили его и позволили стать тем, кем он стал. Так и с Вагнером. Никто и ничто, даже волшебный Париж, не смог подрезать крылья этому великому музыканту. – Дали оторвался от стены и теперь ходил перед Анной, размахивая руками, будто дирижировал оркестром. – А какой неординарной личностью он был, каким тонким юмором обладал. Дали непременно пришелся бы ему по душе. Дали часто обвиняли и обвиняют в нарушении устоев и в отсутствии почтения к классике. Это, скажу тебе, могут делать только безмозглые неучи. Едва ли ценю я кого-то больше, чем Леонардо, а на вопрос: «Что нового?» – неизменно отвечаю: «Веласкес. Ныне и присно». Кроме того, я всегда считал, что сначала необходимо научиться писать, как старые мастера, а уж потом искать свой собственный стиль.
Вагнера укоряли в пренебрежении по отношению к его великим предшественникам. Якобы играть наизусть Моцарта и Бетховена означает проявлять неуважение к этим наидостойнейшим служителям музы. Какая чушь! Но я счастлив, счастлив, что такое обвинение было в жизни Вагнера.
Художник едва ли не подпрыгивал, придя в состояние крайнего возбуждения. Лоб его покрылся испариной, кончики усов дрожали, руки, не останавливаясь, двигались в каком-то хаотичном переплясе. Анне даже стало не по себе, хотя она и привыкла к постоянной смене настроения своего великого собеседника. Дали вдруг остановился и расхохотался:
– Каждый раз не могу удержаться, когда вспоминаю об этом. Нет, право, у меня было много достойных учителей, которые преподносили ханжескому обществу незабываемые уроки. И Вагнер один из них.
Художник внезапно успокоился. Уселся на камень напротив Анны и начал рассказывать историю таким сладким и нежным тоном, которым бабушки читают сказки своим внукам:
– Однажды уже в который раз Вагнеру предъявили претензии в отсутствии на концерте партитуры. В доказательство укоров говорили о том, что это непременно ведет к ошибкам в звучании, к путанице в акцентах и мелодике. Ну и еще наговорили много всякой ерунды. И в следующий раз, когда он дирижировал симфонии Бетховена в Лондоне, на пюпитре действительно лежали ноты. «Знатоки» были в восторге. После концерта окружили Вагнера, и благодарили, и, естественно, не преминули заметить, что с партитурой у музыки «совсем иное звучание». Вагнер все это выслушал, а потом, – Дали сделал эффектную паузу, – продемонстрировал напыщенным советчикам партитуру. То был «Севильский цирюльник», причем перевернутый вверх ногами.
И художник снова засмеялся. Анна вежливо улыбнулась краешком рта. Дали оборвал смех и внимательно посмотрел на нее.
– Оперу «Севильский цирюльник» написал Моцарт.
Девушка покраснела.
– Я не… Мне никто не…
– Проще всего обвинять в своем невежестве кого-то. Между тем нет границ для пытливых умов. Никто не может отнять у человека желание учиться. И если оно есть, то его необходимо удовлетворять. Нет возможности покупать книги – есть библиотеки. Нет средств ходить на симфонические концерты – они бывают бесплатными в соборах. Искусство – такая субстанция, в которой все ингредиенты так плотно перемешаны, что иногда сложно провести границу, где же заканчивается одно и начинается другое. Живопись без музыки скучна, суха, неинтересна. Картина гораздо менее выразительна, чем театральная декорация, которая призвана служить действу, эмоции, перевоплощению. Художник, остановившийся исключительно на картинах, по мнению Дали, утрачивает свою ценность, ибо ничто не может раскрыть его талант лучше и многограннее, чем театр. У композиторов в этом смысле судьба более завидная. Им не надо начинать с картин. И в принципе можно ограничиться в своем творчестве музыкой. Однако их музыка не была бы понятна без балетмейстеров, артистов и художников. Все! – Он отвесил в сторону Анны театральный поклон. – Занавес. Замкнутый круг. Ни одна часть искусства не может быть полностью отделена от другой. Точка.
Он снова опустился на камень.
– А Вагнер, с моей точки зрения, достоин звания величайшего из сюрреалистов. Какое внимание к деталям! Какая борьба за точность образов! Ты знаешь, что премьера его известной во всем мире оперы «Валькирия» едва не сорвалась. Вагнер задумал по сюжету выводить на сцену вороных коней. А дрессированные лошади в королевских конюшнях были исключительно серого цвета. Так Вагнеру было проще отказаться от премьеры, чем сделать образ коней, отличным от своего видения. И знаешь, что случилось в конце концов? – Дали лукаво подмигнул слушательнице. – Лошадей просто перекрасили в черный цвет. И разве это не перформанс, разве не сюрреализм?
Художник помолчал несколько секунд.
– Я нахожу, что мы с господином Вагнером похожи и в своих многочисленных фобиях. Вагнер весьма настороженно относился к числу тринадцать. Считал большой неудачей свое рождение в тринадцатом году. Всегда с горечью говорил о том, что в его имени и фамилии как раз заключается чертова дюжина, и никогда не назначал премьеры своих опер на тринадцатые числа. Он был мастером фобий и великим юмористом. Той же характеристики достоин и Дали. Между нами есть одно существенное отличие. Родина Вагнера долго его игнорировала, между тем как мои отношения с Испанией сложились прекрасно. Но бьюсь об заклад, если бы и мне пришлось быть отверженным в своей стране, я тоже нашел бы в себе силы иронизировать на эти темы. Однажды Вагнера во время концерта похлопали по плечу, и когда он обернулся, некий господин сказал ему:
– Господин Вагнер, я вас узнал. Вам не кажется, что ваша музыка звучит слишком громко?
Вагнер прокричал еще громче:
– Это для того, месье, чтобы отсюда ее наконец услышали в Германии.
Этот величайший из композиторов был не менее великим юмористом. И как же слушая его музыку, изучая его биографию, мог я не заразиться вирусом театра? Конечно же я мечтал о том, чтобы имя Дали гремело на театральных подмостках. И Вагнер мне в этом помог. Сюжет моего «Безумного Тристана» основан на опере «Тристан и Изольда». И эта великая музыка будет звучать в стенах моего Театра-музея. Моя картина «Тристан и Изольда», на которую меня тоже, естественно, вдохновил Вагнер, также обретет здесь свое место.