Он сделал шаг к Младине. Но не успела она даже понять, что он собирается сделать, как между ними мелькнула светлая молния. Белая волчица, будто метель, залетевшая в теплое зеленое лето, одним прыжком соскочила с мыска, из-под берез, и встала между Младиной и Травенем. Черная губа вздернулась, обнажив белые острые клыки, в желтых глазах вспыхнула угроза. Травень попятился, невольно двинул руками в воздухе, словно пытаясь найти некое оружие, но при нем не было даже ножа. Только цветочный плетень валялся на траве с половиной разорванного Веснавкиного венка.
Младина попятилась, отступая к тропе вверх, потом повернулась и побежала. Взобралась на мыс, ухватилась за березу, и сразу стало спокойнее – немногочисленные деревца обступили ее, прикрывая живой стеной. Удобная тропинка кинулась под ноги, сама унося прочь от этого места, тянула дальше и дальше.
Волчица оказалась рядом, потом побежала впереди, иногда оглядываясь и явно приглашая следовать за собой.
Скоро Младина перестала понимать, куда ведет ее лесная вожатая сквозь серые предрассветные сумерки. Знакомый берег скрылся, вокруг встала роща, потом вдали заблестели огни на широкой луговине – но она не узнавала места. Это была не их, Овсеневская луговина, и не те огни, что раскладывали ее родичи. Возле костров плясали, кружились, но Младина не видела никого знакомого. Когда под ногами зашуршала примятая плясками и играми трава, Младина замедлила шаг, обернулась, словно желая спросить у белой волчицы, куда та ее привела, но волчицы нигде рядом не оказалось. Как появилась, так и пропала.
Вспомнился чужой лес, через который ее вел сначала неведомый старик, потом женщина-лебедь, потом тур-оборотень, и Младина невольно огляделась, ожидая увидеть кого-то из них. И в то же время неизвестность не тревожила, а, наоборот, наполнила предчувствием чего-то радостного. Кто-то здесь ждал ее, она это точно знала и оглядывалась, пытаясь понять, кто же это.
Я по солнышку хожу,
Себе девицы ищу,
Коя лучше всех, коя важнее! —
доносилось от кружащего хоровода. Там играли в «голубка», на головах иных девушек уже пестрели венки, какие-то еще оставались простоволосы.
Как снежок она бела, Как ягодка румяна! Как березонька стройна, То невеста моя!
Младина подходила все ближе, но еще не видела того, кто в середине круга. А песню запели заново, без остановки: видимо, очередной «голубок» все не мог выбрать, кому отдать венок.
Ходи, сизый голубок, сизокрыленький…
И вдруг песня оборвалась, только кто-то еще тянул на другой стороне: «То невеста моя, поцелует меня…» Круг распался, разорванный изнутри, и перед Младиной вдруг возник высокий парень с венком в руках. И с первого взгляда она узнала и то, и другое. Это ее венок, с розовой ревелкой, и… ее жених?
– О боги! Это ты! – воскликнул парень, очутившись перед Младиной и жадно впиваясь взволнованным взглядом в ее лицо. В голосе его звучала лихорадочно радость, недоверие – но не удивление. – Тебя привезли! Привезли все-таки! А мне никто слова не сказал! Даже дед смолчал! Уж как я просил его, как умолял: ну когда же, давно пора за невестой посылать, чего ждешь, пока я поседею, что ли! И не знал даже, а он снарядился, мне слова не сказав! Уж я тебя ждал, ждал!
– И я тоже… – очарованно пробормотала Младина, ничего не понимая и в то же время зная, что говорит правду.
Парень торжественно возложил венок на ее непокрытую голову. Обнял за плечи, наклонился, нежно поцеловал в губы и прижал ее голову к своей груди, сминая венок. Младину пробирала дрожь, в душе недоумение мешалось с восторгом. Парень вел себя так, будто хорошо знал ее и их встреча здесь была назначена. Она никогда в жизни его не видела, но это несомненно ее жених! Она поняла это с первого взгляда, так ясно, как если бы они уже целую жизнь прожили вместе. Пустое место в душе вдруг оказалось заполнено, и весь мир изменился, словно обрел прочную опору. Она, Младина, отныне обеими ногами стояла на дороге своей судьбы, и впереди лежало счастье.
Вот он выпустил ее из объятий и немного отстранился, держа за плечи, чтобы лучше разглядеть, и даже сам сдвинул ее венок на затылок. Младина была ему за это благодарна: ей тоже хотелось его рассмотреть. И чем больше она смотрела, тем больше крепло в душе изумление и восхищение. Парень был высок, даже выше Данемила, и весьма хорош собой: правильные, основательные черты округлого лица, прямые темные брови, словно черные куницы, широкий выпуклый лоб, густые светло-русые волосы, волнами падающие на плечи. Кожа его, обожженная первыми жаркими лучами, имела золотисто-розовый оттенок, как у встающего солнца. На всем его облике лежал отпечаток прочности, уверенности, зрелости тела и духа. На вид ему было лет двадцать или чуть больше. Понятно, что заждался, уж лет пять в женихах ходит. Но почему – ее ждал, пока вырастет? И так бывает, если роды заранее уговорятся о свадьбе детей…
От восхищения она даже опешила: и мечтать не могла, что ей так повезет с женихом! Девки в ее положении настраиваются радоваться, если не кривой, не рябой и не совсем страховидный. А ей досталося просто загляденье – такой один на тысячу!
– Какая ты красавица выросла! – произнес парень, держа ее за плечи и жадно разглядывая. – Ты меня совсем не помнишь?
– Н-нет… – вымолвила Младина, дивясь, почему он думает, что она должна его помнить.
– Ну да, давненько виделись! – Парень засмеялся. – Мне тогда как раз меч вручили, стало быть, тринадцать годов сравнялось, а тебе лет десять было, да? Или меньше? За семь лет мы оба не те стали, но это точно я, Хорт, жених твой нареченный, чурами клянусь, Перун мне свидетель. А ты даже еще лучше, чем я думал. Ты и тогда была хороша, а теперь такая красавица, березка белая!
Парень снова обнял ее. Младина глупо хлопала глазами, благо он не видел. Семь лет назад они встречались? Не может быть. Ей было девять – не год и не два, девочка уже не младенец и все понимает, по хозяйству матери помогает, с младшими возится, рукодельям обучается. Младина хорошо помнила себя в девять лет. Если бы ей тогда же указали будущего жениха, не могла бы она забыть! Да и родичи бы ее не сватали сейчас за других, кабы обещали кому-то. Ни в девять, ни в десять лет она не видела этого парня… Хорта. И имени такого не слышала. Но он уверен, что они встречались, он ее узнал! Что за чудо?
Только одно ей показалось странным. Кроме обычного тканого пояса с красными кистями, белая рубаха ее жениха была подпоясана ремнем шириной в три пальца, вырезанным из волчьей шкуры с мехом. От этого веяло колдовством, если не оборотничеством. Но спросить она не решилась, тем более что ничего угрюмого или угрожающего в парне не было.
– Вот ведь дед подгадал: на самую Купалу! – радовался Хорт, уверенный, что привезенная к сроку невеста знает об этом деле больше него самого. – Стало быть, это свадьба у нас будет! Ну, пойдем! Запевайте!
Он махнул рукой прочей молодежи, которая стояла вокруг них, с жадным любопытством разглядывая Младину. Слышались удивленные и радостные возгласы, но удивление относилось скорее к ее нежданному появлению. Никто не задавал вопроса «кто это такая?».
Снова завели круг, запели про «девицу, коя лучше всех»; на Младину поглядывали с явным любопытством, но скорее приветливо, чем удивленно. Не зря ей мерещилось, что ее тут ждут.
Утомление долгого праздника как рукой сняло: Младина снова ходила в кругу, пела, плясала с девушками. Но гулянье шло на убыль: уже рассвело, по лугу и над рекой стлался туман, холодало, старшие уже разбрелись спать.
– Пойдем, я тебя на челноке покатаю! – предложил Хорт, взяв ее за руку и уводя прочь от стайки молодежи, еще игравшей в какую-то игру. – Поедем солнце встречать.
Младина засмеялась. Ей уже не хотелось петь и бегать, хотелось присесть на бережку в укромном месте, поговорить со своим ровно с дерева слетевшим женихом. Ему, видно, тоже этого хотелось; когда он смотрел на нее, в глазах его вспыхивала радость. Он тоже давно ждал этой встречи, и наконец явившаяся невеста не обманула его ожиданий.
– На тот берег поедем, там у нас такие рощи, такие поляны! – говорил он, ведя ее сквозь туман к реке. – Земляника россыпью!
Он держал ее за руку, и ей хотелось никогда не выпускать этой руки. Хорт говорил так, будто их давным-давно обручили с благословения всей старшей родни и ее, будущую невестку, уже ждут у него дома! Она даже спохватилась, как же приданое, ни пояска ведь нет, только то, что на себе! Но отбросила это беспокойство: доставят и приданое, куда оно денется?
Они спустились к реке, где стоял под ивой челнок, привязанный к опущенным ветвям. Хорт помог Младине пройти в него по толстой ветке, придержал борта, пока она уселась, потом ступил в воду, наклонился, с силой толкнул челнок, собираясь прыгнуть… Но челнок свободно закачался, стрелой улетая от берега; Младина вскрикнула, видя, что белесая мгла сомкнулась над водой, отрезав от нее Хорта, и вокруг только вода и туман!
Она вцепилась в борта, лихорадочно огляделась, нашла весло, схватила, опустила в воду, пытаясь остановить челнок.
– Хорт! – закричала она. – Хо-о-орт!
Но только озвень ответил ей, отраженный туманом.
Перехватив весло поудобнее, Младина усердно принялась грести туда, где остался берег. И действительно, даже раньше, чем она ждала, из тумана вынырнула полоса песка и челнок остановился, наехав на сушу. Младина торопливо выскочила, не боясь замочить и без того влажный подол, кинула быстрый взгляд вокруг, хотела снова позвать… и осеклась. Это было не то место, где она села в челнок. А та самая отмель под мысом с березовой рощицей, откуда Травень увез Веснояру.
Бросив весло обратно в челн, Младина медленно вышла на берег, ступая так осторожно, словно здесь-то и лежала неведомая-незнаемая земля. Ну, да. Все так и есть: березовый мыс на Сеже, невдалеке от Овсеневой горы и Залом-городка. Здесь было пусто, над рекой уже не звучали голоса. Погасли костры, кончилась веселая Купала.