– Куда собрались? – удивился Божаня, оставленный воеводой смотреть за домом.
– К матери пойду.
– Соскучилась?
– И соскучилась, да и спрошу, скоро ли придет. Встречу Марены ведь готовить надо – пиво варить, хлебы печь.
– И то верно, меня старуха уж который раз спрашивает, – одобрительно кивнул Божаня и пошел по двору, притоптывая и напевая вполголоса:
Как нам пиво варить,
Чтобы молодца женить…
– Эй, Вторушка, Гуляйка! – крикнул он холопам. – Ступайте, проводите девок. Надолго ты туда? – спросил он, снова обернувшись к Унеладе. – Или воевода знает?
– Денька три-четыре погощу. Раньше не ждите.
Божане не пришло в голову, что Унелада уходит без позволения отца. А она знала: когда отец вернется и узнает, что она без спроса ушла к матери, он, конечно, посердится, но не станет за ней посылать, чтобы привести назад немедленно. Раньше чем через три-четыре дня ее не хватятся.
Вернувшись, холопы доложили, что благополучно доставили девушку в лесную избушку. Точнее, на тропу возле избушки – дальше, во владения Марены, им идти не хотелось. С ними воротилась и Еленица. Попрощавшись с ними, Унелада одна направилась к избушке, и скоро ее фигура в белой шерстяной шушке исчезла среди березовых стволов. Только золотистая коса мелькнула, будто гибкая ветка в желтой осенней листве.
Унелада действительно явилась к матери и повисла на шее у брата – в Крас-городке еще не знали, что он вернулся. Она и правда обрадовалась Радому, несмотря на то что его присутствие здесь могло помешать ее замыслам. Но оно же и помогло: усевшись на скамью и держась за руки, брат и сестра принялись болтать, жадно расспрашивая и торопливо рассказывая, обмениваясь всяческими новостями. Лютава только смеялась, на них глядя, особенно когда Радом с гордостью выложил привезенные в подарок украшения и шелковые ткани, а Унелада визжала и прыгала от радости, осыпая его поцелуями. Не будь здесь Радома, мать и дочь поговорили бы спокойно, и проницательная волхва уж наверное заметила бы, что на уме у ее красавицы. Но Радом, всегдашний любимец, отвлекал внимание матери на себя, и даже в расспросах дочери, зачем приезжал дешнянский князь, Лютава не усмотрела ничего, кроме простого любопытства.
– Домой пойду! – наутро объявила Унелада. – Отец ведь не знает, что Радом воротился – то-то обрадуется!
– Да погости еще денек – вместе и пойдем, – предложил брат.
– Э нет! – Унелада уперла руки в бока. – Мне ведь дружину встречать – пиво варить, хлебы печь! Ты уж, братец любезный, обожди тут еще денька три, а потом уж и являйся.
– Ох, хозяйка! – Радом засмеялся и шутливо потянул сестру за косу.
Ему все еще казалось, что перед ним пятилетняя девочка, играющая «в княгиню».
Поклонившись еще раз матери и поцеловав брата, Унелада вышла из избы и двинулась по тропинке. У края поляны обернулась: мать и брат стояли у порога, глядя ей вслед, Радом склонил голову на плечо Лютаве, хоть и был выше ростом, и напоминал при этом большого добродушного пса, ластящегося к хозяйке. Оба улыбались, махая девушке на прощание. Унелада тоже помахала.
И прошло гораздо больше времени, чем оставшиеся в лесу предполагали, прежде чем они снова увидели крас-городскую Лелю.
Место, о котором говорила Унелада, Бранемер узнал без труда. Две дороги пересекались посреди старой росчисти, где уже не раз палили вновь выросший лес, так что земля совсем истощилась. Здесь же кончались угодья Крас-городской волости, владений воеводы Красовита, и отмечал их межевой столб-чур, олицетворявший Макошь, богиню судьбы. Ветер теребил желтые листья сорного кустарника на пустыре. Ни в какое другое время не проступает так ясно суть подобного места, как перекрестка миров, того и этого света, как в сумрачный осенний день: ни зима – ни лето, ни тьма – ни свет, ни тепло – ни холод.
Дружине Бранемер велел обождать у опушки, а к росстани, оставив коня, пошел один, с узелком в руке. Ветра летели по скрещенным дорогам, сталкиваясь и борясь, бросая друг в друга горсти желтых листьев, кусты вокруг неистово мотали ветками, отбиваясь от невидимых противников, и лишь Макошин столп стоял неподвижно, как страж и судья. Бранемер шел, чувствуя, как с каждым шагом удаляется от обычного человеческого мира и погружается в пограничное пространство. Пробирала дрожь, и не влажный ветер осени был тому виной. Но иначе нельзя: чтобы узнать неведомое, надо в него войти.
Приблизившись, князь поклонился столпу с обозначенными на верхнем конце чертами лица. Столп был обвязан пучками пряденой шерсти и льна, несколькими вышитыми полотенцами: одни выглядели старыми и потрепанными, другие свежими. У подножия виднелись давно засохшие, потерявшие цвет венки, оставшиеся с купальских свадеб.
Бранемер поставил свой узел наземь, развязал неловкими от волнения руками, расстелил платок, снял с горшка с кашей деревянную крышку, положил поверх новую костяную ложечку. Потом выпрямился, огляделся и позвал вполголоса:
– Дева-удельница! Приди каши покушать, моего горя послушать! Скажи мою судьбу!
Свист ветра в ветвях отвечал ему. Бросив тревожный взгляд по сторонам, он позвал снова. Ничего вроде бы не изменилось, но он ощущал, как все ближе подходит неведомое, уже заглядывает в глаза. Он и хотел, и боялся увидеть ту, которую звал, но отступать уже поздно.
– Дева-удельница! Приди…
Впереди среди полуоблетевших кустов мелькнуло что-то белое. То, что Бранемер увидел, потрясло его вдвойне: именно этого он ждал так глубоко в душе, что сам себе боялся признаться.
С другой стороны Макошина столпа к нему приближалась девушка в белой шушке, с распущенными золотистыми волосами. Ее лицо он хорошо знал и сейчас утвердился в мысли, что и раньше зрела в нем: вот его судьба.
– Здравствуй, князь! – приветствовала его удельница. – Зачем пришел?
– Принес угощение тебе… – с трудом выговорил Бранемер. – Помоги горю моему… Ответь, найду ли сына, вернется ли… Или не судьба мне внуков дождаться, сгинет род мой без следа?
– Угощения твоего мне не надо – сыта я! – Дева-удельница улыбнулась и легким толчком ноги опрокинула горшок. – А о судьбе рода твоего не тревожься. Я – добрая доля твоя, отныне всегда с тобой буду. Коли возьмешь меня к себе в дом, все у тебя пойдет хорошо: сын твой воротится, а нет, так Лада новых сыновей пошлет. Принимаешь меня?
Бранемер не сразу ответил. Он знал, что перед ним действительно его добрая доля, способная изменить все к лучшему. Но также он отчетливо понимал, что она не просто имеет облик Унелады, Красовитовой дочери – это она и есть. Согласившись забрать ее, он станет врагом воеводы. Однако Лютава слишком долго его морочила. Она знает, где его сын и как призвать его назад, но не хочет, слишком полагаясь на богов и судьбу. Если же ее родная дочь окажется в руках Бранемера, Лютава переменит свое мнение и охотно согласится выменять свое дитя на чужое. Ей придется это сделать: ведь эта девушка обручена, обещана другому роду, и с ее исчезновением Красовит будет вынужден нарушить свое слово! Правда, Бранемер приобретал при этом даже не одного сильного врага, а двоих, но заводить врагов удалой дешнянский князь никогда не боялся.
А еще… Унелада сама заключала в себе возможное будущее рода. Глядя на нее, Бранемер чувствовал себя молодым парнем, полным безрассудного влечения. Того влечения к любви, которому нипочем рассудок, страхи, обычаи и запреты.
– Принимаю. – Никакие силы в мире сейчас не заставили бы его ответить иначе. – Поедем со мной.
Девушка протянула ему руку, и он повел ее к своему коню.
И почему она раньше считала осень самым унылым временем года? Вроде бы и впрямь радоваться нечему: моросит дождь, не давая поднять глаз, трава поблекла, желтая листва облетела на холодную землю, день сделался короче ночи…
Откуда-то сверху обрушился многоголосый, пронзительный, тревожный крик; Младина вскинула голову. Она шла через поле, и небо здесь, не зажатое вершинами деревьев, выглядело особенно огромным – ровное, серое, бесконечное. В вышине неслись на юг сразу четыре клина гусей: впереди один, громадный, из двух неровных линий – длинной и короткой, внутри него летел другой клин, поменьше, и еще два небольших позади. Гуси отчаянно кричали, словно пытались все живое предупредить о неведомой опасности и позвать за собой туда, где спасение. «Летим, летим! – разобрала Младина в их суматошных криках. – Летим, не отстаем!»
– Легкой дороги! – Она помахала рукой вслед и засмеялась.
Сама не зная почему, этой осенью она испытывала не уныние, а возрастающую радость. Насыщенный влагой воздух, шелест мокрой листвы под ногами наполняли душу беспричинным восторгом, будто все это обещало ей нечто очень хорошее. Да почему же нет? Близилась Макошина Неделя, знаменовавшая конец девичьей жизни ее и сестер: в первую пятницу за ними приедут от Леденичей и увезут, а во вторую, завершающую пятницу, они уже явятся к родичам в гости на «отводы» – замужними молодухами. И никто из заломичских невест не радовался этому так, как Младина. Летние страхи растаяли и казались смешными. Вообразила себя волхвой, Ярила в голову ударил! Все у нее будет, как у людей – муж, изба, хозяйство, дети, внуки… Представив себя старушкой, окруженной мелюзгой в коротких рубашонках, Младина рассмеялась от радости и подбросила в воздух горсть палых листьев. Подставила голову, чувствуя, как влажные листья падают на волосы и лоб, словно прохладные поцелуи осени. Когда-нибудь она станет бабкой и будет для новых маленьких девочек тем же, чем для них с сестрами стала Лебедица – рассказчицей, наставницей, советчицей, почитаемой, как сама Макошь.
– Ишь развеселилась! – раздался вдруг рядом голос. – Или клад нашла?
Младина обернулась: от реки приближались четверо. Впереди шла бабка Крючиха, позади двое ее внуков и еще один довольно молодой мужик, незнакомый, однако, судя по поясу, тоже из Леденичей. Невысокий, щуплый, как подросток, с небольшой клочковатой бородкой, он улыбался Младине с самым искренним дружелюбием.