– Как у них только совести хватает! – бормотал дед Лежень, перед вступлением в святилище повязывая нарядный пояс и расчесывая маленьким костяным гребешком бороду. – Березы межевые срубили, девку нашу увели! И не стыдно им нашим чурам в глаза смотреть!
– Если насчет девки договариваться, то не поздно ли? – бурчала Лебедица, помогая своему старику снарядиться. – Березки давно приувяли…
– Да у них небось «волки» всех перебили, баб уволокли, скотину угнали, припасы вынесли – им бы и девку вернуть, и приданое за нею попросить!
– Вот шиш им теперь, а не приданое!
У ворот святилища Лежень, Радота и Путим поздоровались с пришедшими. Это оказались не внуки деда Могута, а Будиловичи – род, из которого вышел он сам. Будиловичи жили поодаль и о разорении своего младшего рода узнали только наутро, когда к ним прибежали уцелевшие. Мужчины, способные сражаться, были истреблены «волками» более чем наполовину, и мало оставалось надежды, что род Могутичей оправится и поднимется. Налетчики угнали скотину, увезли многие припасы, и Будиловичам теперь предстояло кормить вдов и сирот. Еще одна молодуха им явно ни к чему.
Заломичи прошли вперед и разожгли огонь в очаге. Побрызгали молоком на деревянных чуров, поднесли блинов и каши, приглашая присутствовать и помогать. Потом позвали гостей, и Будиловичи тоже поклонились чужим чурам.
– Что скажете, люди добрые? – обратился к ним Лежень, когда все расселись, чинно держа шапки на коленях.
– Беда у нас приключилась, – сдержанно начал старейшина, Добрила. – Напали на наш младший род «волки отреченные», много зла причинили.
Заломичи принялись сокрушенно качать головами, но общее их чувство было такое, что порубкой межевых берез Могутичи сами навлекли на себя гнев богов.
– Да уж мы знаем, – кивнул Лежень. – Воротилась моя внучка домой… та самая, что ваши у нас уводом увели. Перед Леденичами нас ославили, кому она была в невесты обещана.
– Жен уводом брать – то исконный обычай наших дедов, таким не попрекают, – возразил Добрила.
– Это верно, водится такое у нас искони, – не мог не согласиться Лежень. – Но у добрых людей повелось выкуп за уведенную девку давать, чтобы обиды не нанести.
– Повелось, оно да. – С этим пришлось согласиться Добриле. – Только сомневались мы, будет ли нам счастье с той вашей девки…
– Вот как! – не сдержался Путим, обидевшись за старшую дочь. – Сомневались – не брали бы, мы, чай, вам ее силком не навязывали! У нас на Сеже моя дочь первой невестой считалась! Мы ее в хороший род сговорили, за старшего сына, жила бы она в чести да в радости, и роду своему бы честь и отраду принесла! А вы ее умыкнули, все наши уговоры порушили, перед людьми осрамили, и еще она вам нехороша!
– Девка-то сама хороша, ее попрекнуть нечем, – отозвался Добрила, шевеля бровями и подавляя досаду. – Да только в себе самой злосчастье она принесла, хоть и без вины!
– Друже Добриле, говори уже, к чему клонишь! – сурово вмешался Лежень. – Вижу я, что не с добром вы пришли, так говори, чего хотите. Обидели вас бойники, у нас-то вы чего ищете?
– Коли так, буду прямо говорить. Мы потому вам выкуп за умыкнутую девку не платили, что она с собой проклятье принесла. А наложила его сестра ее родная! – Добрила прямо воззрился на Путима, вонзая взгляд, будто нож. – Трое парней наших вашу девку увозили. И была при том ее меньшая сестра. И так прямо сказала: не ходи с ним, не будет счастья, года в бабах не проживешь – овдовеешь. Желают, сказала, вилы головы человечьей, и Травень жертвой им станет. И вот – года не прошло, как явились из леса волки лютые и убили молодца нашего. И еще десяток мужиков с ним заодно! Ваша девка зло на наш род навлекла. Младина, твоя, Путим, дочь.
Путим и Лежень переглянулись. Слова эти не стали для них полной неожиданностью: это самое они уже слышали от Веснояры. И Младина не отрицала, что и правда сказала нечто подобное.
– И здесь, перед вашими чурами, мы ответа просим. – Добрила сурово и решительно взглянул на деревянные капы. – Ваша девка нас прокляла, и мы теперь сколько мужиков убитыми потеряли, да раненые есть, да скотину порезали, да молодухи иные… урон понесли. И если вы нам ответа не дадите, мы всех сежан на общее вече созовем. А не захотят сежане отвечать – князю смолянскому пожалуемся, пусть он дело разберет и прикажет нам за это горе возместить.
Старейшины Заломичей застыли в изумлении. Только что они собирались спрашивать ответа с гостей, а те, оказывается, явились как обвинители! Но они действительно имели право как созвать вече, требуя возмещения за обиду и разорение, так и пожаловаться князю. Он, старший над всеми кривичскими родами, для того и обходит ежегодно свои земли.
Лежень и Путим смотрели друг на друга. Отрицать – побудить Будиловичей созвать народ и разбирать это сложное дело уже при всей сежанской, а то и смолянской старейшине. Ославят, а девок потом вообще никуда замуж не возьмут. Да и сыновьям невест не дадут, и сгинет род Заломичей, как сгинули злосчастные Глуховичи из-за Угляны…
– Ступай, Комля, позови баб, – велел младшему родичу Лежень. – Большуху и Путимовых.
Гости не возразили и молча ожидали, пока приведут женщин. Вскоре вошли Лебедица, Бебреница, Веснояра и Младина; ожидая вестей, они все заранее оделись и прибрались для выхода. Увидев бывших родичей, юная вдова вспыхнула и опустила глаза. Стоящая рядом мать ощущала, как она дрожит, и взяла за руку. Но тревожный взгляд Бебреницы не отрывался от Младины, свободная рука теребила край верхнего платка. На лице женщины отражалась жестокая внутренняя борьба.
Младина внешне оставалась спокойна, но внутри у нее все бурлило. Она и боялась, что сейчас вскроется какая-то ужасная правда, и жаждала, чтобы эта правда наконец-то вскрылась!
Женщины вошли, поклонились капам и столпились возле Макоши, тревожно оглядывая мужчин.
– Ну, мать, что тебе об этом деле известно? – обратился Лежень к своей жене, старшей над женщинами рода.
– Что известно? – Лебедица развела руками и снова сложила их на животе, топорщившемся под поневой и навершником. – Веснавка говорит, что Младинка ей еще в Купалу скорое вдовство предрекала. – Веснояра твердо кивнула. – Не ходи, говорила, овдовеешь… Что, дескать, вилы хотят… человечью голову.
– А Младинка что говорит?
– Что отговорить сестру от побега хотела.
– Так говорили ей вилы, что хотят голову человечью?
– Да я не знаю, отец, уж прости! – скорее возмущенно, чем покаянно ответила бабка. – Мне вилы ничего не говорили! Вот она стоит, сам у нее и спроси!
Теперь даже те, кто смотрел на других, уставились на Младину. Она опустила веки, стараясь собраться с мыслями. Ее трясло, и казалось, душу сейчас вытряхнет из тела, чтобы она могла отправиться в свободный полет. Вот только куда?
– Я… – едва слышно выдохнула она. – Я сказала сестре, чтобы она вернулась домой, потому что не проживет женой Травеня и года. Я знала, что вилы разгневались на него и будут мстить, пока не возьмут кровью за кровь своих. Травень был виноват, что весной вы, отцы наши, с Леденичами едва не рассорились. Это он срубил четыре межевые березы, вот они и не ведали, что угодья заняты.
– Врешь, девка! – крикнул Добрила, пристукнув в возмущении посохом об пол. – Откуда тебе знать?
Младина сглотнула. На глаза выступали слезы от отчаяния: она не могла допустить, чтобы ее посчитали лгуньей и тем возвели напраслину на всех Заломичей, но не имела сил выговорить, что… ей сказали об этом… сами духи погубленных межевых берез. А сослаться на Угляну: пошлют за ней, спросят… и выяснится, что волхвита такого ей не говорила.
– Это Угляна тебе сказала? – спросил Лежень.
– Что же она молчала, когда и мы, и Леденичи допытывались, кто знаки срубил? – воскликнул дядька Радота. – Угляна эта…
– Вам не сказала, а ей сказала! – не выдержала Лебедица, всплеснув широкими натруженными ладонями. – Потому и сказала! Ты будто не знаешь, дед!
Бебреница скривилась и прижала обе руки ко рту, словно удерживая крик. В последние месяцы ей пришлось вспомнить о том, о чем она почти забыла за шестнадцать лет…
– Хоть ты меня и не спрашиваешь, а я скажу, дед! – пылая решимостью, продолжала Лебедица и шагнула вперед, заслоняя широким телом невесток и внучек. – Если так все оставить, то и Леденичи наших девок не возьмут! Побоятся, что и к ним горе-злосчастье придет, как к этим пришло! – Она кивнула на Будиловичей. – А я моих девок в обиду не дам, коли не виноватые они. Не дадим наш род ославить! Я и тогда не хотела, чтобы ее брали! Знали ведь все, что Углянка – порченая, что от нее добра роду не будет! И деверь Хотила знал, потому и ушел с ней от родительского гнезда подальше! И дети его знали, потому и отправили ее в лес, как Хотила помер! Там бы ей и жить с детьми ее, ежели добрым людям от них один вред! Да вы пожалели, ради Хотилиной памяти взяли ее! Все-таки своя кровь, свой корень! А оно вон как выплыло! И уж коли теперь нашим девкам всем грозит быть не в славе, я сама вот перед чурами скажу: не наша она, Младинка! Она – Углянина дочка, а мы ее вырастили только. Оттого и Углянка ей, родной крови, не как нам доверяется, оттого и вилы с ней говорят. Она – волхвита, навями да игрецами до рождения отмеченная, так что пусть…
Она повернулась к самой Младине, застывшей с вытаращенными глазами, и закончила уже не так резко:
– Ворочайся, девка, к родной матери своей. Твоей вины нет, что тебе порченая кровь досталась, но и нашу кровь мы портить не дадим. Вот так я скажу, а ты, дед, как хочешь сам решай! – с вызовом добавила она, обращаясь к Леженю.
Словно после сказанного он еще мог решить иначе, оставить все как было…
Младина села на край лавки, хотя старшие женщины стояли. Но никто не посчитал это невежливым: по ее белому как полотно лицу и остановившемуся взгляду все понимали, что девку просто не держат ноги. А Младина и не видела десятков устремленных на нее глаз: перед ней носились огненные пятна во тьме, в ушах шумело, на грудь давила тяжесть не меньше всей Овсеневой горы. Внутри нее стена жаркого огня упиралась в стену белесого льда. Вот они, ответы на все мучившие ее вопросы – правильно она их боялась! Казалось, она летит вниз, в черную пропасть, в подземные владения Кощной Невесты. Она – не дочь своих родителей, Путима и Бебреницы! Она – дочь Угляны и…