И вот эта мысль прогнала соблазн сказать «да». Снова стать «отдашной девкой» Заломичей означало уже на днях выйти за Данемила. Но как же она может, ведь ее жених – Хорт. И уже вот-вот от него за ней приедут. Теперь она знает – это ее судьба, а не купальский сон. Хотя больше не знает ничего.
– Хочешь домой вернуться? – насмешливо спросила Угляна, подняв брови.
Младина опустила глаза и замотала головой, не в силах вслух сказать «нет».
– Неужели так сильно обиделась? – Путим приобнял ее. – Да брось, ты нам истинная дочь! Сама понять должна – нельзя сестер позорить. Ну а коли позора нет, мы уж как рады тебя в дом вернуть.
– Я не в обиде, – тихо сказала Младина. – Но, батюшка… не судьба мне с вами жить, не судьба и к Леденичам идти. Я здесь останусь.
Путим и Бебреница пристально смотрели на нее и, как прозрев, видели в лице своей дочки нечто совсем новое.
– Ведь это правда, что со мной вилы говорят, – вздохнула Младина и мельком оглянулась на Угляну: дескать, вот от кого все. – Мне здесь самое место. А жених мой пусть лучше Веснавку берет. Из-за меня она овдовела, вот пусть теперь и получает моего жениха. Иначе всем не хватит…
– Оставьте ее мне, – кивнула и Угляна. – Я вам ее принесла, теперь она вернулась. Знать, так богам поглянулось. А вам поклон низкий, что вырастили. Не пожалеете: она вам еще воздаст со временем.
– Веснавка… Да, куда-то ее девать надо… уж у нас с батюшкой об этом разговор, – вздохнул Путим. – Но она свою долю сама выбрала, сама с Травенем бежала, отговоров не послушалась. А ты… – Путим хотел быть справедливым к дочерям и не обездоливать ту, которая всегда была послушна, ради той, которая нарушила волю рода. – Не пожалеешь потом, если здесь останешься?
– Пожалеет – после к вам воротится, – буднично заметила Угляна. – Я ее тут к лавке не привяжу, а у Леденичей парни, чай, не последние на свете. Такой девке жених завсегда найдется!
– Это правда! – с облегчением согласился Путим. – Хочешь – оставайся, а как надумаешь, воротишься. Угляна тут поучит тебя еще чему полезному. А жениха мы тебе хоть через год найдем, ты ведь не перестарок у нас.
Бебреница повздыхала, но тоже согласилась на такой выход. Ее очень волновала судьба беспутной Веснавки, которой отказ Младины давал возможность все же обрести новую долю. Хоть она и вырастила их обеих, но ведь Веснавка приходилась ей родной кровиночкой, первой дочкой, а из-за пережитых той несчастий мать только сильнее ее полюбила. Младина же теперь казалась ей какой-то замкнутой, отстраненной, чужой. Как ее истинная мать Угляна…
Через несколько дней Леденичи приехали за невестами, и им вывели ровно столько девок, на сколько и договаривались. Дома леденичские большухи рассудили, что вдова – пара вдовцу, и руку Веснавки, угрюмой, но покорной, возле печи вручили Дреману. А сияющая, как полная луна, Домашка встала на свадебном рушнике рядом с Данемилом. Сперва он огорчился, прослышав о том, что обещанная ему Младина ушла в лес к волхвите, но справился с собой и со временем все больше любил свою здоровую, красивую, трудолюбивую жену. Имя Вышезара в роду Леденичей больше никогда не давали, но первого сына Данемил назвал Братояром – в память о том весеннем поединке, который выиграл как «брат Ярилы». Будиловичи таки созвали сежанское вече и били челом старейшине уже на Леденичей, чей сын навел на них «волков», но вече единогласно решило: сбежав в лес, парень оторвал себя от рода и род за него не в ответе. На том и кончилось.
Однажды Младина проснулась с ощущением близости чего-то огромного. Открыла глаза, приподнялась – эта близость ощущалась почти телесно, так и казалось, что рядом с ее лежанкой затаилось какое-то чудовище, такое большущее, что его не окинуть и взглядом… Мамонт подземельный какой-нибудь. Но в избушке все было как всегда, и она осознала: это огромное находится у нее внутри. Вернее, в Нави, куда из ее души вдруг открылось оконце. Но сейчас оно превратилось в распахнутые ворота, и в них шла…
Шла она, звездная бездна. Снаружи дул пронизывающий ветер, мокрый снег густо валил на черные ветки, рыже-бурые груды опавшей листвы, яркую зелень елей. Облачное небо склонилось к самой земле, словно прогибаясь под поступью Ледяной Невесты. Она пришла, а значит, наступила зима. Было трудно и страшно дышать – Младина боялась, что одним вдохом втянет в себя весь зримый мир.
Торопливо одевшись, она вышла наружу и присела на завалинке, глядя на лес, засыпаемый белым пухом из крыльев Марениных лебедей. Еще слишком тепло и сыро, снег растает. Но Марена-Зимодара останется – с этим снегом она вошла в земной мир и завладела им.
На воздухе Младине стало легче. Теперь она дышала полной грудью, ощущая невероятную силу – казалось, каждая ветка в лесу вливала свою кровь в ее жилы. И в то же время непонятное чувство заставляло ее с тоской поднимать глаза к небесам, сердце сжималось от печали. Он уснул… Он неизменно засыпает в ту ночь, когда является Марена; они сближаются и расходятся, не встретившись. Так было уже много тысяч раз, и так будет всегда.
И теперь Перун будет спать до самой весны, до Ладиного дня. Сейчас Марена не стыдится себя: она молода, сильна и прекрасна, но он этого не увидит… Душу заливала горечь разлуки, сожаление о том, что летом, пока он рядом, она так мало думала о нем.
А Хорт вдруг встал перед глазами как живой. Младина невольно поднялась, огляделась, будто услышала зов. Ждать было больше невозможно; сказали бы ей сейчас, указывая на присыпанный снегом лес: «Иди, он в той стороне», – она встала бы и пошла, не спрашивая даже, долго ли придется идти.
Однако и сон Перуна означал великое благо для Всемирья. Еще раз повернулось колесо кологода, готовясь к обновлению. И Младина тем сильнее ощущала свое родство с миром, который сейчас кутался в белую рубаху умирающего, дабы вскоре вновь оказаться в белых пеленах новорожденного, что сама переживала нечто очень похожее.
– Сидеть нечего, надо за дело приниматься, – сказала ей Угляна вечером того же дня, когда Путим и Бебреница как пришли, так и ушли вдвоем. – Ты ведь ко мне вселилась не избу мести учиться. Раз привели тебя, значит, пора.
Младина больше не спрашивала, кто эти, которые «привели» и о которых Угляна упоминала так уклончиво. Начала привыкать.
– У тебя есть чур-вещун, – начала рассказывать Угляна, усевшись напротив. – Оно по всему видно. Раз вилы с тобой говорят, то без чура тут никак обойтись не могло.
– Но у всех есть…
– Тут о другом речь. Чуром-вещуном зовут навьего духа, который тебя избрал и желает тебе помогать и наставлять. Без такого помощника волхву в Нави делать нечего. И не мы их находим, а они нас. Бывает, дитя еще не родилось, а чур-вещун его из Нави уже высмотрел. Иные рано сказываться начинают: детищу три года всего, а с ним уже говорит кто-то, и он говорит с кем-то, кого больше не видит никто… И у тебя такой есть, только ты его еще не знаешь. А пора познакомиться!
У Младины забилось сердце. Познакомиться…
– Зверя-мать свою ты уже знаешь, – продолжала Угляна, и Младине не составило труда догадаться, что ведунья говорит о белой волчице. – Пора и с чуром повидаться. Завтра с утра ничего не ешь и не разговаривай больше со мной сегодня. Что будет нужно, я тебе сама все объясню.
Следующим вечером выяснилось, что для свидания с чуром-вещуном нужно прежде всего закрыть глаза. Угляна разожгла в очаге костерок из можжевеловых ветвей – дым от можжевельника привлекает навей и игрецов. Потом расстелила на полу возле печи серое шерстяное одеяльце, на него положила простынку из тонкого беленого льна и велела Младине сесть.
– В этом тебя принесли, – обронила она.
Шестнадцать лет назад Младину, неразумного новорожденного младенца, Волчья Мать принесла сюда именно в этой пеленке и одеяльце. Угляна сохранила их; после многолетнего лежания в укладке они источали полынный запах. А она, Младина, вновь вошла в свои детские пелены, чтобы заново родиться уже волхвой.
– Косу распусти, – велела Угляна.
Младина расплела косу и тщательно расчесала волосы. Когда она сидела на полу, они укрывали ее почти целиком, еще волнистые после плетения. Наверное, сейчас она похожа на кикимору, одетую только в украденную сорочку и свои волосы, подумала Младина и едва удержалась, чтобы не рассмеяться. От голода и суточного молчания она уже пришла в странноватое состояние, словно душа готова от легчайшего дуновения вылететь из тела – неведомо куда. Тем временем Угляна поставила перед ней широкую глиняную чашу, которую употребляла для гадания, и налила туда воды. Потом платком завязала Младине глаза и бросила на колени что-то мягкое:
– Вот этим голову накрой.
Младина пощупала – под пальцами оказался длинный ворс волчьего меха, его толстые шерстинки. Пробрала сильная дрожь. Ведь Угляна говорила, что кроме пеленок она была укрыта куском волчьей шкуры! Длиной в пару локтей – как раз младенца завернуть. Это он, тот самый… Сбросив эту шкурку шестнадцать лет назад, она из волчонка стала ребенком, дочерью Заломичей. И вот шкурка вернулась, чтобы она, надев ее, сама вернулась в свой истинный род.
Отгороженная от обычного мира, с обрывком шкуры на коленях, Младина проваливалась сквозь толщу времени на шестнадцать лет назад. В те дни, когда еще неосознанно помнила лицо, голос, запах, прикосновения своей матери… своей родной матери…
– Опусти руку и води по воде кругами, – доносился до нее приглушенный голос ведуньи. – И следи за рукой, будто идешь за ней, понимаешь?
Младина молча кивнула: чего тут не понять?
– Духи дивии, духи навии! – заговорил едва узнаваемый голос Угляны, долетавший в ее темноту из неведомых далей. – Собирайтеся, снаряжайтеся, со всех сторон ко мне солетайтеся! С ветра буйного, с листа желтого, с леса стоячего, с облака ходячего! С медведя черного, с волка серого, с сокола сизого, с лебедя белого! Мать-Земля, расступись! Чур-вещун, появись!