– Кто там такой? – негромко окликнула она.
– Угляна, это я, Одинец! – послышался глухой голос.
Узнав его, волхвита перевела дух и подняла засов. Пригнувшись, в избу вошел человек в волчьем кожухе мехом наружу и сел на ближнюю лавку у самой двери. Он снял шапку, и Младина тоже узнала это лицо – со следами прежней красоты, скрывшейся под многочисленными шрамами на огрубевшей, обветренной коже. Борода у Одинца росла клоками и была совсем короткой.
– Велес в помощь! – Он кивнул. – Как у вас?
Одинец всегда говорил отрывисто, будто зверь, наученный человеческой речи. Младина обрадовалась гостю так сильно, как и сама не ожидала: было таким облегчением ощутить себя под защитой мужчины, пусть ненадолго.
– Да вроде все слава чурам. – Угляна кивнула в ответ. – Голодный?
– Нет. – Одинец мотнул головой. – Вот, принес вам.
Он вынул из-за спины связку дичи – пара глухарей, заяц – и положил на лавку. Младина подошла убрать принесенное.
– Все у вас тихо? – спросил он. – Не слышали ничего?
– Что такое? – Угляна присела рядом, сложив руки на коленях и внимательно глядя на гостя. – Где-то что-то случилось?
Одинца всегда тянуло к ней – много лет прожив «отреченным волком», он не совсем истребил в себе влечение к дому, воплощенному в женщине, – но, зная, что этот путь ему заказан, нарочно старался приходить к ней как можно реже. За исключением тех случаев, когда думал, что волхвита нуждается в помощи и защите.
Младина остановилась посреди избы, обернулась с дичью в руках и тоже напряженно ждала ответа.
– Худые вести. – Одинец мял в руках шапку, глядя в пол, словно в чем-то виноват, но смущался лишь потому, что отвык от людей. – Разорили… извели…
– Кого? – Младина нетерпеливо шагнула к нему.
– Родичей… твоих…
У Младины оборвалось сердце. Теперь она поняла, что на самом деле значит «помертветь». Казалось, голова сейчас лопнет от прилива крови, зато все жилы в теле разом остыли, мышцы онемели. Вспомнились недавние мертвецы…
Но ведь она не узнала ни одного лица!
Но Одинец смотрел не на нее, а на Угляну.
– Каких еще родичей? – дрогнувшим голосом уточнила волхвита. – Чьих?
– Да твоих. Бывших. Глуховичей.
Его слова дошли до сознания Младины, и она начала дышать. Даже сделала шаг, чтобы лучше разбирать тихую и маловнятную речь «волка». Только голова еще кипела, во лбу ощущалась резкая боль.
– Что случилось? – Угляна схватила его за руку, надеясь подтолкнуть боязливую речь. – Говори толком!
– Загубили их. Всех подчистую. Мои ребята чужого в лесу приметили, проследили, он туда привел. Все хозяева… – Он сделал резкое движение, будто рубил что-то. – За околицей в куче валяются. А в избах чужие «волки» живут. Голов с полтора десятка. «Отреченные». Я сам ходил, видел издалека. Не знаю их. Ребят посылал следить, говорят, раненые там почти все. Следы засыпало, откуда пришли, когда – не знаю.
– Откуда же они взялись? – с трудом выговорила Младина, еще не осознавая толком, что все это значит и чего теперь ожидать.
– Ну, откуда? – Одинец бросил на нее короткий взгляд исподлобья. – Видать, согнали их с какого места… Князь или воевода разорил, побил… Если б сами ушли, то загодя, по теплому времени, приискали бы место потише, избы поставили. А так пришли в самую зиму, в лесу, видать, мерзли да с голоду околевали… Раненые опять же. А тут весь полупустая, там же их, Глуховичей, мало оставалось. Всех и порешили, чтобы жаловаться было некому. Если бы не мои ребята, до весны бы никто не узнал. А то и дольше.
– Это были они. – Младина посмотрела на волхвиту, и та ответила ей понимающим взглядом.
Вот почему прошлой ночью к ним сюда явилось множество мертвецов со свежими кровавыми ранами. Это были Глуховичи, той самой ночью перебитые злобными пришельцами. Эти самые тела, с этими самыми ранами, теперь валяются в куче за околицей Глуховичей, прикрытые свежим снегом, пеленой Марены. И в миг своей страшной гибели они пришли к Угляне – последней из рода. Ее они окропили своей остывшей кровью – то ли хотели проклясть, то ли попрощаться…
– И что теперь будет? – задала Младина мучивший ее вопрос.
– Да вот, я к тебе и пришел. – Одолевая явную неохоту, Одинец снова взглянул на нее. – Сходила бы ты, девка, к своим родичам. Ну, в Залом-городок. Расскажи старейшине. Пусть мужиков собирают. Или как они там себе решат, то не наше дело. Они, волки-то, смирно всю зиму сидеть не будут. Что там припасов было-то, у Глуховичей? Все подъедят да пойдут искать себе поживы. Куда пойдут, не знаю.
«Возможно, сюда, – слышалось в его умолчании. – Или на Заломов городок».
Отложив дичь, Младина села и призадумалась. О таких «соседях» отец… то есть Путим и прочая старейшина должны узнать как можно скорее.
– Сколько их? – Она подняла глаза на Одинца.
– С полтора десятка.
– Вооружены?
– Копья да топоры. Луки, может, есть, наши не видели.
– Если вас позовут, будете помогать?
– А куда ж мы денемся? Мы ж не отреченные, моим всем по домам весной возвращаться…
– Доворожились… – пробормотала Угляна.
Младина взглянула на нее: волхвита сидела, широко раскрытыми глазами глядя перед собой. Она не плакала и вообще выглядела не столько огорченной, сколько потрясенной.
– Нашла коса на камень… – шепнула она, потом подняла взор на Младину. – Это ты… Помнишь, ты к ним назад отослала… ну, когда со свадьбы мы приехали… назад отослала все, что они гнали на тебя. Вот они и получили.
Младина зябко обхватила себя за плечи. Она помнила рой игрецов, взвившихся в воздух, когда она прыгнула через брошенную на порог прикрыш-траву.
– Но не я же этих волков сюда привела!
– Нет. Но жертву им указала ты.
– Я не виновата! – почти безотчетно попыталась защититься Младина, не желая брать на себя вину за уничтожение целого рода, пусть даже такого вредного.
– Конечно, нет! – с неожиданным дружелюбием утешила ее Угляна. – Не ты, а хозяйка твоя. То Маренушка, Черная Лебедушка, метлой своей взмахнула, сор гнилой с земли в бездну смела. Туда им и дорога.
Младина сидела, опустив глаза. Мерещилось, что эта огромная черная метла, сметающая отжившее, где-то рядом и насильно лезет ей в сжатые руки…
Подходя к подножию холма, на котором стоял Залом-городок, Младина чувствовала себя так, словно возвращается после столетнего отсутствия. Все казалось новым и незнакомым, но она знала почему: это она изменилась так сильно, что стала смотреть совсем новыми глазами. И на нее глядели так, будто она среди бела дня воротилась из Нави. В чем-то это было верно, к тому же она оказалась единственной здесь взрослой девушкой. Ее сестры уехали к мужьям, из дочерей рода самой старшей осталась четырнадцатилетняя Комелева дочь Быстрена.
– Ты воротилась?
Вышедший навстречу Путим смотрел на Младину с недоверчивой надеждой. Что-то в лице дочери – бывшей дочери, как он сам невольно думал, – указывало на такие большие перемены, которые возврат к прошлому делают невозможным. Бебреница и Муравица просто молчали, не решаясь даже подойти.
– Не вините, что дурные вести несу. Да как бы не было хуже…
Ее провели в Леженеву избу – на Путимову Младина лишь бросила взгляд, проходя мимо, но зайти не захотела. Хватало того, что дедова изба, знакомая не меньше собственной, переворачивала душу, будила воспоминания раннего детства, когда ее приносили сюда для общих застолий. Так же, как пятнадцать лет назад, здесь пахло щами, только варила их уже не бабка Лебедица, а Яробудова молодка. Младину позвали за стол вместе с семьей, и она, берясь за ложку, чувствовала себя одним из чуров, что приходят в прежний дом в поминальные дни…
Выслушав ее, родичи сразу принялись за дело. Благодаря возвращению и новому замужеству Веснояры повесть о разорении Могутичей «отреченными волками» с Касни хорошо знали по всей Сеже, и никто не хотел повторить их судьбу. Лежень немедленно разослал внуков к старейшинам окрестных родов, в том числе и к Леденичам. Те жили далеко, но благодаря обмену невестами стали, наряду с Хотиловичами, ближайшей родней Заломичей.
Младину приглашали остаться ночевать, но она отказалась и пошла обратно домой – она уже привыкла называть домом избушку Угляны. Туда же три дня спустя должен был прийти Путим: договориться с Одинцом о совместном походе мужиков и «молодых волков» на старую весь Глуховичей.
Наступал самый короткий день в году – Карачун. Но, как ни скоро пали зимние сумерки, воеводша Лютава едва могла их дождаться и уже загодя забралась в свою «избушку на ножках», зависшую между небом и землей, тем и этим светом. Приходилось спешить: этим вечером и ночью она должна быть в Крас-городке, руководить обрядами велик-дня, на который соберется народ со всей Нижней Угры. Но прежде чем выйти к людям в белой шубе, в волчьей личине и с метлой Марены, ей предстояло исполнить еще одно дело.
Сев прямо на пол в тесной избушке высоко над землей – правда, сейчас, когда в лесу снега по пояс, избушка казалась не столь высокой, – Лютава накрылась с головой волчьей шкурой и закрыла глаза. Больше ничего ей не требовалось. Привычно перехватило горло, по коже хлынули мурашки, глаза защипало от мимолетных слез, тело наполнило томление вовсе не телесного усилия. Так было всегда. Казалось бы, за тридцать лет пора привыкнуть – но привыкнуть к этому нельзя. Даже тот, кто всю жизнь, с отрочества, наметался ходить в Навь, каждый раз при первом шаге туда испытывает ужас погружения в чуждое, нежелание, смешанное с чувством неизбежности – как тот, кого уносит холодная река. Дух рвет оковы, устремляясь «во Ино». Это неизбежно для того, чья душа вещая, но земная природа с тревогой смотрит ей вслед, будто мать, чье дитя устремляется за подвигом в темный дремучий лес…
И вот она уже совсем в другом месте. Другом, но почти так же хорошо знакомом. Не так уж много времени она в нем провела – несколько недель, и то с большим перерывом. И очень давно – почти двадцать лет назад. Когда сама Лютава была лишь чуть старше, чем ее дочь, которая жила здесь сейчас – в Ладином подземелье под Ладиной горой, что в земле дешнянских кривичей, над Десной-рекой.