В ступе колотить да кашу варить.
Когда каша приготовилась, Младина встала, разгладила поневу, оправила пояс. Пересекла избушку, толкнула дверь, нагнулась, вышла в сени. Каждый шаг отдавался в ушах. До Хорта оставалось совсем чуть-чуть – только руку протянуть. Еще несколько мгновений…
Она открыла внешнюю дверь, выглянула. Снаружи расстилался густой лес, казавшийся белым от света почти полной луны, с резкими черными тенями.
– Кто… – Младина сглотнула, одолевая волнение, и с усилием заставила себя кричать громче: – Кто в лесу, кто в темном? Приходи ко мне кашу есть, ночь ночевать!
И замерла, прислушиваясь. Отзвуки ее голоса разлетелись по лесу и пропали. Она закричала снова:
– Кто в лесу, кто в темном?
Стояла тишина. Но лес не был пустым. Кто-то видел ее, кто-то слышал призыв. Но молчал и не шевелился.
Прокричав в третий раз, она постояла еще. Волнение сменилось нетерпением. Она чувствовала на себе чей-то пристальный взгляд, но этот кто-то почему-то не хотел показаться ей на глаза. Было ощущение, что на нее смотрит не человек, а иное существо, боящееся людских глаз.
Младина отступила назад, вернулась в избу, села у огня, не зная, что делать. Может, пойти поискать его? Но нет, ей нельзя ходить, положено ждать. Но ведь если бы Хорт был здесь, разве он не бежал бы к ней с тем же нетерпением, с каким она шла к нему все эти месяцы?
Вдруг скрипнула внешняя дверь, и Младина едва не подпрыгнула от неожиданности. Слышалось шуршание, шум крадущихся, но нелегких шагов. Волнение ее достигло высшего предела и так стиснуло грудь, что сердце едва не разрывалось. Что-то темное, неведомое, нечеловеческое вышло на ее зов. Тот, кто в лесу…
Колыхнулась внутренняя дверь. Младина невольно отпрыгнула подальше в угол, прижала руки к груди, будто пытаясь поймать готовое выскочить сердце.
Дверь отодвинулась от косяка. Из темноты показалось нечто огромное и мохнатое. Ойкнув, Младина села – ее не держали ноги. Это был… медведь.
Но тут она увидела ногу в кожаном башмаке, и от сердца чуть отлегло. Это все-таки человек… ну, скорее всего. Его лицо прятала личина из медвежьей морды, медвежья шкура покрывала голову и плечи. Он вошел, закрыл за собой дверь, но остался стоять, не решаясь пройти дальше, в свет очага. Он был так огромен, что едва помещался под низкой кровлей. Младина смотрела на него со страхом и недоумением, не понимая, кого это вызвала из леса. Она ждала своего жениха… Хорта… Не может быть, чтобы это был Хорт! Ее гость казался еще выше ростом, еще шире… хотя, может быть, это из-за шкуры?
– К-кто ты? – еле выговорила она, едва удержавшись, чтобы не добавить «и из какого мира?»
– Я… – донесся из-под шкуры низкий хриплый голос. – Жива будь… Я жених твой.
Это был не голос Хорта. Скорее он напомнил ей голос сежанского Одинца: тот так же говорил, с трудом вспоминая каждое слово по отдельности.
– Покажись! – потребовала Младина, все еще надеясь, что слух ее подвел.
Но он все стоял у двери, будто сам не знал, зачем сюда явился.
– Меня… Князь Волков к тебе послал, – наконец сказал он. – Я у него просился… Хочу стать Одинцом. Я должен стать Одинцом. Не могу жить… могу жить только в лесу. Мне не нужно… больше ничего. А он сказал… что ты должна меня отпустить. Без этого он меня не примет… даже не разрешит драться за… Потому что мы… я… Он сказал, у меня есть неве… – Ему трудно давалось это слово. – Невеста… И пока ты меня не отпустишь… я не могу…
Младина откинулась к стене. Теперь она твердо знала, что перед ней не Хорт. Это не его голос, не его речи. Да разве же Хорт стал бы говорить ей такое? Тот, кто в купальскую ночь мечтал о скорой свадьбе!
– Кто ты такой? – повелительно произнесла она, внятно и раздельно, как глухому.
– Я… Пребран. Сын Бранемера дешнянского. Меня обручили с тобой. Еще давно… совсем давно.
– Сними шкуру и личину! – твердо приказала Младина. – Ты здесь в доме людском, а не в норе под корягой.
– Отпусти меня…
– Пока шкуру не снимешь, даже разговаривать не буду! – прикрикнула Младина, изо всех сил стараясь рассердиться, чтобы не заплакать.
Она привыкла к мысли, что ее судьба в руках богов, но это было уже слишком!
Крайне неохотно, словно предстояло снять родную шкуру, пришелец стянул личину. Он не хотел поднять головы, и Младина подошла ближе. Ну да, этого человека она не видела никогда – ни во сне, ни наяву. Он тоже был молод, лет двадцати, как и Хорт, но крупнее: и выше, и шире в плечах. Красотой лица он явно уступал Хорту: грубоватые черты, обветренная кожа, высокий и широкий лоб прикрыт неряшливо падающими темно-русыми волосами, рыжевато-русая бородка клочковатая и неопрятная. Младина с трудом подавляла желание разрыдаться. За что ей все это?
– Посмотри на меня! – потребовала она, желая наконец взглянуть в глаза своей причуднице-судьбе.
Что за мара ей напряла на кривое веретено!
Пришедший неохотно поднял глаза. Несмотря на молодость, между бровями у него залегли складки, взгляд был угрюмым, но не злобным, а скорее… жалобным. При всем его росте и силе, он не только не внушал ей страха, но, похоже, сам почему-то ее побаивался. Казалось, ему мучительно находиться здесь и стоять перед ней.
– Объясни, что все это значит! – потребовала Младина.
Только что ей казалось, она все понимает, и вот все опять запуталось! Накатило холодное чувство, словно она валится в пропасть, из которой уже не вылезти. Если это ее жених… отец не мог ошибиться, он-то точно знал, с кем обручена его дочь! Но как же тогда Хорт? Выходит, он ей все-таки примерещился?
– Ну… – Гость явно маялся и с усилием выдавливал каждое слово. – Ты ж знаешь… Нас обручили… давно. Мне едва тринадцать было… или двенадцать… сказали, если не женюсь за семь лет, то навсегда медведем стану. А если женюсь, то домой надо… в Витимеров… к отцу-матери. А я их и в лицо забыл. Не могу в людях жить. Тяжело мне. Я же… каждое полнолуние на четыре лапы становлюсь. И так всегда будет. С тринадцати… или двенадцати. Куда мне в людях жить? Какой из меня князь? Я лучше тут останусь. В лесу. А Лютомер говорит: иди к невесте, она тебя отпустит, если захочет.
– Кашу будешь? – помолчав, спросила Младина.
Он помотал головой.
– Нет, будешь! – сердито ответила она, будто неразумному мальцу, и подошла к столу. Положила несколько ложек из горшка в приготовленную миску и подвинула к тому краю. – Садись. И ешь. Зря я, что ли, старалась тут, просо толкла!
Он медленно подошел, сел. Младина почти силой воткнула черенок ложки в его грубые пальцы. Ей хотелось накормить его назло судьбе, а заодно получить время подумать. Он потащил ложку в рот, проглотил с таким трудом, словно его кормили той страшно пересоленной кашей, какой угощают отца сразу после родов.
– Ты, стало быть, сын Бранемера… Пребран? – уточнила Младина, разглядывая его лицо. – Это же лесное имя?
Он кивнул, не поднимая глаз.
– А у родителей тебя как звали?
– Ог… Огнесвет.
– И ты не хочешь жениться?
Он помотал головой.
– Отец тебе невесту нашел… то есть меня. Нарочно старался, чтобы тебя от медвежьей шкуры избавить и назад в люди вернуть. А ты не хочешь.
– Но я же… Какое мне… в люди?
– Ты ведь у отца единственный сын. Если ты в лесу останешься, кто будет ему наследовать?
Он промолчал. Видимо, на этот вопрос ответа не имелось.
– Отпустила бы ты меня, – повторил он. – На кой тебе леший такой жених? Чуть что – а я уже медведь…
– Ты и сейчас-то как медведь, – проворчала Младина.
Он кивнул, чуть ли не довольный такой оценкой.
– Так отпустишь?
Младина еще подумала. Зачем отец прислал к ней это чудо лесное? Одобрит ли он, если она и впрямь отпустит Пребрана на волю? Тоже, сокровище! Выходить за него замуж ей совершенно не хотелось. Даже если окажется, что Хорт ей приснился и такого человека нет на свете, она предпочла бы поселиться здесь, с Молигневой, и вместе с ней мести Пекельный Круг своей кровной родни. А дальше видно будет… Но едва ли родичи обрадуются, если она вот так возьмет и опустит его на все четыре стороны. Ведь его отец, князь Бранемер, ждет не дождется это угрюмое чучело. И держит в залоге не кого-нибудь, а ее двоюродную сестру Унеладу. Младина помнила ее: это ведь та красивая девушка, так похожая на нее, которую она видела в избушке вещих вил, когда ей вручили узду для духа-подсадки. Та девушка улыбалась ей с родственной любовью, как истинная сестра. А теперь она нуждается в ее, Младины, помощи. Иначе ей не выйти на вольный свет и не попасть к собственному жениху. Если уж не себе, то сестре Младина должна была помочь.
– Вот что! – объявила она, когда Пребран запихнул в себя кашу, вытер рот тыльной стороной ладони и опустил ложку. – Просто так я тебе волю дать не могу. Твой отец увез мою сестру и держит в подземелье. Он думает, что мои родичи тебя нарочно от него прячут. Поэтому ты поедешь со мной на Десну. Покажешься отцу. Он отпустит мою сестру. И тогда я тебя от обручения освобожу.
– Я не могу к отцу! – со смесью мольбы и досады отозвался Пребран. – Он меня не выпустит!
– Тебя, медведя? В погреб, что ли, запрет?
– Ну…
– Ты поедешь! – Младина вскочила на ноги и даже хлопнула ладонью по столу. – Ты не балуй! Я ведь на тебя управу найду!
Мелькнула мысль о подсадном духе. Если только отдать ему на поживу этого здоровяка, тот станет повиноваться ей, как новорожденный младенец! Младина знала, что ничего хорошего ему самому это не принесет, но решилась бы на многое, лишь бы добиться хоть одной цели. Вырвать хоть какую победу у судьбы, которая так жестоко над ней насмехается!
Пребран поднял глаза, хотел что-то ответить, даже встал… И вдруг переменился в лице, вздрогнул, согнулся. Развернулся и бросился вон из избы, шатаясь, будто пьяный, не сразу попал в дверь, налетел на косяк, почти вывалился наружу.
Младина кинулась за ним. В первый миг ей показалось, что он просто хочет сбежать от нее, но тут же она сообразила, что происходит. Оказавшись под открытым небом, Пребран упал на колени и согнулся лбом на снег, дрожа крупной дрожью и раскачиваясь, как если бы собирался перекувырнуться через голову. Почти полная луна ярко освещала его. И Младина ощущала, как движется возле нее грань Нави: он собирался обернуться медведем! И тогда она его не достанет! Медведь ни в женихи, ни тем более в князья не годится.