Лютава молчала и не шевелилась, пытаясь это представить. И не могла.
– Так не бывает, – прошептала она, будто великую тайну, хотя все присутствующие и сами это прекрасно знали. – Лада не ходит за Перуном! Это он приходит за ней. И если он не придет, она…
«Навек останется в плену», – мысленно хором окончили трое мужчин.
Ее дочь тоже это знала! Унеладе семнадцать лет, она давным-давно взрослая и выучена всему, что нужно княгине и жрице. Она сознательно сделала так, чтобы остаться здесь.
– Пока она не вышла в белый свет, она сможет пройти, – сказал Лютомер. – Сейчас она на Той Стороне. Иди к ней! Отправь ее за ним.
Лютава встала и сделала шаг к двери. Она знала, что должна попытаться. Но не видела возможности для своей дочери-Лады пройти туда, куда та сама же отослала ведогон Хортеслава.
Чтобы пройти в те края, нужна совсем другая…
И едва Лютава вскинула голову, просветлев лицом, как дверь отворилась. В избу ворвался порыв такого холода, что мужчины невольно обхватили себя за плечи. И, словно внесенная ветром, в круг света от единственной лучины вошла именно та, о ком они подумали. Та, что сможет пройти.
Но на них она не посмотрела. Младина обошла Лютаву, как дерево. Ее взор был прикован к лежащему.
Она застыла в двух шагах от лежанки, обеими руками прижав к груди укладку. Похожая на зимнюю березу, окутанную снегом и безмолвную. Ее лицо с приоткрытым ртом было неподвижно, но на нем постепенно проступало чувство – будто солнце вставало из глубокой воды. Наконец она сделала еще шаг, подняла руку, словно хотела прикоснуться к лежащему, но уронила ее, не осмелившись.
Это было то самое лицо. Не похожее, как у Веляши, а истинное. Эти русые кудри. Она сделала еще шаг, положила укладку на пол и робко присела на самый край лежанки, чтобы быть поближе к нему. Ей все казалось, что их разделяет тонкая, прозрачная, но непреодолимая грань. Или она сама незаметно ушла за нее, как той ночью в Осенние Деды. Она не знала, наяву эта их третья встреча или во сне. Даже не думала об этом. Важно было одно: он спал и не видел ее.
Легко, словно сухой лист, ее рука опустилась ему на грудь.
– Это я… – прошептала девушка, почти одним дыханием, так что даже острый слух Князя Волков не разобрал ее слов. – Я пришла… Ты слышишь меня? Проснись…
И тут же почувствовала, что он ее не слышит. И не может слышать, потому что его здесь нет. Здесь только тело, а дух, ведогон, умчался в такие дали, до которых и не докричишься.
И впервые за все это время она ощутила себя покинутой. Боль резким ударом вошла в сердце, будто холодный клинок; Младина судорожно вдохнула открытым ртом, и слезы потекли по щекам, закапали на его грудь.
– Куда же ты… – умоляюще шептала она. – Я пришла… Я так долго искала тебя… через леса, через реки… А ты ушел… вернись… вернись ко мне…
Она опустила голову, прижалась щекой к его лбу, заливая его лицо слезами. Лоб его прохладен, как зеленый лист на рассвете, и слезы падали на него росой. И чем яснее она понимала, что прикасается к настоящему человеческому телу и никакое это не видение, тем яснее ей становилось, что кроме тела, тут ничего нет.
– Он не проснется… – Лютава, опомнившись, осторожно тронула ее за плечо. У нее у самой на глаза просились слезы. – Он не услышит. Так его не разбудить. Дух его заблудился…
– Я знаю! – Младина вскинула голову, обеими руками продолжая держаться за Хортеслава. – Я вижу! Сокол мой ясный, вьешься ты меж двумя ключами, в одном мертвая вода, в другом живая. Чары колдовские тебе ноги спутали, ножи острые твою грудь поранили, и нет тебе дороги ни на тот свет, ни на этот.
– Она видит! – шепнула Лютава, кинув быстрый взгляд на брата. В ее лице отразилась лихорадочная надежда, и она схватила Младину за плечи. – Иди! Ты должна пойти и вернуть его! Может быть, кроме тебя, никому это не по силам.
Младина снова наклонилась к Хортеславу, ласково провела пальцами по его лицу. Он лежал здесь, ее Перун, погруженный в тяжелый зачарованный сон, и ей не было к нему дороги. Она схватилась за лоб: вдруг навалилось ощущение, что все это происходило уже много, бесконечно много раз… много лет… целую вечность…
…Она сама стелила ему зимнюю постель из темной шерсти снеговых облаков. Она сидела возле него, могучего красавца, напевая колыбельную песнь, любовалась его лицом с закрытыми глазами, но даже не смела прикоснуться ледяными пальцами к высокому крепкому лбу, к золотисто-рыжей бороде, огненно-светлым бровям. Его широкая грудь мерно вздымалась, от сонного дыхания колебались зимние тучи. Редкие взрывы могучего храпа разносились над землей раскатами грома, заставляя род человеческий дивиться отголоскам грозы посреди зимы. Тогда молодая Марена нежно улыбалась, радуясь его жизненной силе. А он даже не знал, что она сидит рядом, и не ее видел во сне небесный воин…
И она уже едва различала очертания лежащего тела: перед ее глазами сияло само солнце, укутанное в темную пелену облаков. А она была бездной, жаждущей тепла и света этого пламени. Но зато все дороги вниз были открыты ей и знакомы. Тот мир, где предстояло вести поиски, принадлежал ей.
Лютава хотела еще что-то сказать, но сама себе зажала рот. Лицо девушки вдруг вспыхнуло, будто изнутри ударил свет какого-то черного солнца – солнца полуночи. Она все так же сидела на лежанке, положив обе руки на грудь бесчувственного Хортеслава, но ее здесь уже не было, и ее не догонят брошенные вслед слова.
В щеку тыкалось нечто холодное, влажное – от этого она и очнулась. Потом по лицу прошлось что-то живое, теплое и тоже мокрое. Потом она ощутила холод, повеяло стылым запахом влажной, но уже подмерзшей листвы. Открыв глаза, она увидела морду склонившейся над ней белой волчицы, а позади нее – темные стволы деревьев и груды бурых листьев. Младина села, огляделась. Кругом только лес – на ветках еще дрожат последние желтые листья, но на земле виднеется первая пороша. Длинные желтые стебли высохшей травы торчат из снежной шапки, укрывшей сам куст. Похоже на дни прихода Марены. Снег, видимо, выпал в первый раз, но земля замерзла, и он, наверное, уже не растает. Но сейчас снег не шел. На том месте, где она лежала, мох был почти сухим, и почему-то ей подумалось, что она сама сошла сюда с неба, принесенная снегопадом.
Она встала на ноги, подтянула чулки, провела рукой по лицу, перевязала получше платок. Коса растрепалась, будто она не расчесывала ее уже несколько дней. Младина сняла тесемку, расплела немного, чтобы хоть вид был приличный, открыла берестяной коробок на поясе – поискать гребешка.
Оттуда вдруг выскочило что-то яркое, живое. Бабочка? Но нет. Перед ней дрожало в воздухе соколиное перо – светящееся, словно отломившийся кончик солнечного луча. Младина невольно вскинула руку, торопясь его поймать, но оно ускользнуло и снова зависло в шаге от нее. И затрепетало, призывая скорее следовать за ним.
Младина поспешно опять перевязала косу и сделала шаг. Перышко отлетело подальше. Она подошла, и перышко уверенно устремилось вперед – довольно быстро, но так, чтобы она могла поспеть.
Надо спешить. Сокол все кружит где-то над теми двумя источниками – может, перышко приведет к нему? Сосредоточив все силы на том, чтобы поскорее до него добраться, Младина готова была пробежать без отдыха весь этот лес. И знала, что лес – бесконечен. Ведь каждое дерево в нем – это один из прежде живших на земле людей, а им нет числа. Но эта огромность ее не пугала: когда ясно видишь свою цель, Навь идет навстречу.
Впереди мелькнула белесая крыша, усеянная желтыми и бурыми листьями. Младина пошла медленнее, потом осторожно выглянула из-за веток. На маленькой поляне стояла избушка, покрытая берестой и поднятая на обрубке бревна, как на ноге. Совсем небольшая – ниже человеческого роста. Вместе с «ногой» верхний венец приходился как раз на уровне лица Младины. С той стороны, где она подошла, имелось оконце, но не наверху, а ближе к нижним венцам.
Радуясь первому успеху, Младина ступила на поляну.
– Избушка, избушка! – с облегчением позвала она. – Стань к лесу глазами, ко мне дверями, мне в тебя лезти, хлеба ести!
Избушка качнулась и поворотилась, с крыши слетело несколько желтых листьев. С обратной ее стороны обнаружился вход: такой низкий, что в него можно было пробраться, только согнувшись в три погибели. Младина так и сделала, едва дождавшись, пока изба остановится.
Страшно было лезть, скорчившись, в черную пасть, но что делать? Одну ногу Младина осторожно просунула между двумя-тремя старыми горшками, вторую поставила рядом с овечьим черепом, продвинулась вперед и боязливо выпрямилась. Порадовалась, что невелика ростом: голова пришлась вровень с матицей. Никогда еще Младина не чувствовала себя такой огромной! Через открытую дверь проникало довольно света, и она первым делом огляделась в поисках хозяйки.
И невольно вздрогнула, хотя примерно знала, что увидит.
В дальнем, самом темном углу сидела маленькая старушонка – вся иссохшая, с низко наклоненной головой, скорее похожая на огромную мышь, чем на человека. Она казалась пятном темноты, оконцем отсюда в еще более глубокую тьму. Сидела она тихо и не выглядела угрожающей.
– Благо тебе, бабушка! – Младина поклонилась.
– Благо тебе, внучка! Уж сто лет человечьего духа не нюхала, а нынче сам пожаловал!
Старуха подняла голову, и Младина постаралась не перемениться в лице. Один глаз у старухи был зрячий, а второй полуприкрыт и затянут бельмом; со стороны зрячего глаза на подбородке темнело большое родимое пятно, густо поросшее седыми длинными волосами.
Младина бросила быстрый взгляд по сторонам. Почти весь пол был уставлен горшками и мисками; в горшках каша, в мисках блины. По стенам развешаны длинные погребальные рушники.
– Садись, внучка! – Бабка показала в другой угол, и там Младина увидела стол и скамью рядом.
Стол тоже был занят мисками. Младина подошла; там исходили паром свежие блины, испуская запах горячего теста и масла. Вдруг подвело живот от голода, и вместе с тем возникла лютая тоска. И понятно: перед нею стояло первое угощение покойного после смерти, когда ему пекут поминальные блины и кладут еще горячие на оконце, чтобы он мог подкрепиться их горячим паром, а он плачет и воет, осознавая, что навек оторван от живых, от привычного, от своей прежней жизни, еще свежей в памяти. Именно в такие мгновения живые порой чувствуют на своем лице у