павшие ниоткуда холодные капли – прощальные слезы ушедших.
– Угощайся!
Младина взяла блин, поднесла ко рту, стараясь не дышать, наклонилась и ловко бросила под стол.
Под столом кто-то зачавкал.
– Вот выпей сыты медовой! – Старуха пододвинула к ней кринку.
Младина взяла ее, поднесла ко рту, потом опустила и плеснула под стол. Тот, кто ее готовил, сейчас увидит на полу мокрое пятно. Она даже губами не коснулась угощения, но вместо сладости меда ощутила во рту горькую горечь слез. Ноздри заполнил запах костра, древесного и смоляного дыма, а еще – тяжкий смрад горящего мертвого тела.
– Спасибо, бабушка! – стараясь не кривиться, сказала она и встала. – Сыта я.
– Куда пробираешься, внучка?
– Жениха моего ищу, Хортеслава, Зимоборова сына, Столпомерова внука. Заплутал он где-то, ни в Яви, ни в Нави нет.
– Ох, шутишь, внучка! – Старуха покачала головой. – Не твой он жених! Он жених Лады, лебеди белой. Тебе и повидать-то его дорого встанет. Ну да я тебе помогу.
Хозяйка встала, и оказалось, что сидит она на укладке. Откинув крышку, она наклонилась, погремела чем-то, потом вынула какую-то круглую вещь и протерла длинным концом поминального рушника со стены.
И вдруг в ее сморщенных руках будто засияла луна – такой яркий серебряный свет из них полился.
– Вот возьми! – Она протянула подарок Младине.
Младина взяла серебряное блюдо – точно такое же, как то, что передала ей мать. Или то же самое?
– Откуда это у тебя? – Она подняла глаза на старуху.
– Сковал для своей дочери Сварог-Отец, Небесный Кузнец, нес ей подарить – в чащу обронил. Ходил, искал – не нашел. А она все ждет. Отдай ей и проси чего хочешь – она не откажет.
– Спасибо! – Младина прижала подарок к груди и поклонилась.
– Возьми, спрячь! – Старуха кинула ей берестяной заплечный короб.
Младина убрала блюдо, закинула короб за плечо, еще раз поклонилась и выскочила из избушки. Обернулась – а двери уже не было, лишь оконце чернело на уровне ее колен, словно подмигивало.
Изнутри тянуло тяжелым духом тлена. Здесь ей больше делать нечего. Младина огляделась в поисках перышка – и оно подмигнуло ей от края опушки, ровно золотая звездочка. Она побежала следом.
Едва сделав несколько шагов, Младина вдруг почувствовала себя как-то странно. Не так чтобы хуже, просто как-то… иначе. Приостановившись, она ощутила, что ее одежда словно бы усохла и плотнее сидит на теле. Особенно пояс оказался затянут слишком туго. Она взялась за узел, чтобы его ослабить, и с удивлением обнаружила, что ей не так легко его увидеть, как раньше: между глазами и поясом возникло неожиданное препятствие в виде груди. Ее грудь заметно увеличилась в размерах и теперь сильно выпирала из-под черного кожуха. Опустив глаза еще ниже, изумленная Младина обнаружила, что и в бедрах заметно раздалась. Как и собственно в поясе.
Некоторое время она стояла, в изумлении разглядывая и даже охлопывая себя. Потом скинула с плеча старухин короб, открыла, вынула блюдце и, спрятавшись под еловые лапы, заглянула в него.
В чистом и светлом серебре лицо отразилось как нельзя лучше. Это было ее собственное лицо, но какое-то новое. Оно округлилось, румянец горел ярче, все черты стали тверже. Уже не прежняя девушка-невеста, а… Наверное, так она выглядела бы на десять лет старше!
Одной рукой держа блюдо, другую Младина поднесла к лицу, будто надеялась от собственной руки дождаться ответа. И рука изменилась: стала попухлее, покрепче. И заметно побелела, мозоли с ладони от домашних и полевых работ исчезли, остались только на кончиках пальцев – те, что появляются от шитья и прядения.
Младина оглянулась в ту сторону, где осталась избушка. Той уже не было, да и поляны не было. Похоже, она повзрослела лет на десять. Поход по лесу тому виной или гостеванье в избе на ножке?
Или десять лет жизни – плата за священный дар?
Но Младина отмахнулась от этих мыслей. Какая разница? Золотое перышко дрожало перед ней в воздухе, словно умоляя поспешить. Она убрала блюдце обратно в короб и двинулась дальше.
Вскоре пошел снег. Крупные пушистые хлопья медленно и величаво плыли в воздухе и присаживались отдохнуть на ветви, на землю, на голову и плечи Младины. Ей уже приходилось всматриваться, чтобы не потерять среди них соколиное перышко, и смаргивать снег с ресниц.
Поэтому вторую избушку она едва не проскочила: перышко вдруг зависло, вынуждая Младину остановиться и оглядеться. За елями обнаружилась бревенчатая низенькая стена. Младина не удивилась: она же знала, что в ее укладке хранилось три дара для богини Лады.
Когда вторая избушка повернулась, Младине стало не по себе: один угол покосился, крыша с той стороны сильно провисла, а в бересте зияли дыры. Внутрь она влезла с большей робостью, чем в первый раз; горшок, который она задела ногой, опрокинулся, из него выбежала мышь.
Из-за снегопада внутри избы висели сумерки, но можно было разглядеть, что поминальные рушники посерели и пожелтели от времени. Точно такие обтрепанные рушники колышут равнодушные ветра на бдынах – родовых столбах на вершине кургана, простоявших уже год или два. Стены были не срубными, а из бревен, врезанных концами в толстые столбы по углам. Вместо привычной печи в углу круглый очаг в самой середине, обложенный камнями.
– Заходи, внучка! – проскрипел голос в ответ на ее приветствие. – Садись к столу, поешь. Чай, утомилась.
Хозяйка избы сидела как-то странно, боком. Бросив на нее взгляд искоса, Младина содрогнулась: из провалившегося рта с выпяченным подбородком торчал довольно длинный клык. Она опустила глаза и вздрогнула еще раз: под черным подолом виднелась одна тощая нога, обутая в меховой поршень шерстью наружу, а вместо другой была голая кость! По коже пробежал мороз. Младина поспешно отвернулась и отошла к столу.
Когда она села, лавка под ней заскрипела и покосилась, так что она едва не упала. Стол так же был уставлен мисками, но непривычного вида: черно-коричневые, с тщательно заглаженными боками, с более узким дном, расширявшиеся к устью. Некоторые миски имели невысокую ножку. Она потянула носом, однако сытного запаха не ощутила. Наклонилась ниже и поморщилась: каша на дне мисок выглядела так, будто пролежала целый год – высохла, побурела. Блины она даже не узнала: они напоминали полусгнившие осенние листья. Но отказываться нельзя. Она взяла ложку, с трудом отколупнула кусок от кома высохшей каши, поднесла к лицу и незаметно скинула под стол. С поминальным питьем вышло еще легче: кружка, которую она взяла, оказалась пуста, внутри уже поселился паучок, так что она лишь сделала вид, будто пьет.
– Куда путь держишь, внучка? – проскрипела старуха, точно и голос ее заржавел за века.
– Иду жениха моего искать – Хортеслава, Зимоборова сына, Столпомерова внука. Заплутал он где-то, ни в Яви, ни в Нави нет.
– Найти-то ты его найдешь, да не для тебя тот каравай пекся, не с тобой он перстнем золотым обручался. Есть у него невеста – лебедь белая. Даже и поглядеть на него тебе не позволит.
– Помоги, бабушка! – попросила уже наученная Младина. – Может, есть у тебя что-то, ради чего лебедь белая мое желание исполнит?
– Есть кое-что. Ехал раз Сварог-отец, Небесный Кузнец, вез подарочек дорогой своей дочери Ладе. Да обронил в леса темные, в болота зыбучие. Искал, искал, только зря ноги стоптал. А я подобрала.
Старуха наклонилась и выволокла из-под лавки корзину, как и все здесь, грязную и дырявую. Вытащила что-то длинное, тонкое, потерла подолом… и вдруг оказалось, что она держит в руках настоящий солнечный луч. Это было веретено из золота – а может, Сварог отломил кусочек от Перуновой молнии и перековал в своей кузне.
– Возьми. – Хозяйка протянула веретено Младине, и та осторожно взяла его за другой конец. Оно так сияло в полутьме избушки, что она боялась обжечься. – Покажи лебеди белой и проси жениха повидать. Она не откажет – уж больно хочет отцов подарочек получить.
Когда Младина, попрощавшись, выбралась из избушки и спрыгнула на землю, у нее вдруг заболела коленка – да так, что она сморщилась, не разгибаясь. Ее коса упала, в глаза бросился кончик, запорошенный снегом. Она медленно выпрямилась, отряхнула косу, но стряхнуть снег не смогла. Погладив концы волос, убедилась, что это не снежные хлопья, а тонкие нити седины.
В испуге Младина схватилась за лицо: вокруг рта и между бровями появились складки, и сколько она ни пыталась придать лицу ясное выражение, избавиться от них не получалось. Зато язык во рту наткнулся на два промежутка между зубами, где раньше все было ровно. Вот новость-то! Сунув в короб веретено, она вынула серебряное блюдо и с тревогой взглянула в светлую поверхность. Так и есть – ее лицо сильно изменилось. Кроме морщин у рта и на переносице, появились складки возле глаз, а веки обвисли, и от этого лицо приобрело грустное выражение. Она замотала головой, надеясь прогнать морок, и убрала блюдце назад. Перемены в себе – самые страшные перемены, они вернее прочего рушат привычный мир, ибо действуют изнутри. Особенно такие, какие уже никакими усилиями нельзя вернуть к прежнему.
Но делать нечего. Надо идти. Младина сделала шаг, отыскивая взглядом перышко. Пока она сидела у бабки, снегу навалило по колено, весь лес стал черно-белым.
А стоит ли идти дальше? Она уже постарела на двадцать лет. Если она продолжит путь, что ждет ее впереди? К концу дороги она станет не лучше этих бабок в избушках! Куда ей женихов? Таких, как она, женихи в Нави дожидаются. А молодой парень посмеется только.
Посмеется? Не посмеется он, потому что лежит ни жив ни мертв. Он спит и, если она сойдет с пути, не проснется никогда. Светлая Лада – его невеста, но ей нет ходу на эти темные тропы, и не в силах она отыскать заблудившийся дух. Это по плечу только ей, Марене, потому что здесь ее владения. И каждый год она проходит заново этот мучительный путь от юности к дряхлости, чтобы последним усилием подтолкнуть новую весну.