– Так как насчет шоссе?
– Нет, Бреннан. – Мое раздражение нарастает, превращаясь в гнев. – Мы не пойдем по шоссе.
– Почему, Майя?
– Прекрати так меня называть.
– Почему?
– И прекрати говорить «почему»!
Возбуждение заставляет меня ускорить шаги. Почему он меня подначивает? Почему он не соблюдает правила игры?
«Ты знаешь почему».
Я крепко сжимаю линзу от очков. Грязь и загрубевшая кожа цепляются за нее, когда я принимаюсь ее растирать. Я помню все, что паренек говорил про карантин и болезнь. Я помню объявления, дом, полный голубого… столько голубого, яркого, как летнее небо, и такого же ясного. Я помню, как за мной наблюдал плюшевый мишка.
Если позволю себе усомниться, пропаду. Мне нельзя сомневаться. Все сходится, все прекрасно сходится. Металл и мех, зонд в вышине. Паренек – деталь механизма, как и все, как и я. Просто он не участник, поэтому у него другие правила.
Я иду невнимательно, быстрее, чем следует. Моя нога цепляется за пустоту. Я спотыкаюсь. Паренек протягивает руку, чтобы меня поддержать. Я отстраняюсь.
– Майя, – говорит он.
– Я в норме.
Я устремляю взгляд на расплывающуюся землю и снова иду.
– Майя, что это?
Он смотрит куда-то вперед. Я пытаюсь разглядеть то, что он видит, но вдали только что-то размытое. Я тру лизну сильнее, так что она нагревается.
– Что именно? – спрашиваю я.
Паренек смотрит на меня. Глаза у него стали огромными, вид по-настоящему испуганный. У меня сжимается грудь.
Что бы там ни было, это не настоящее.
Но даже если не настоящее, оно есть, а противоречия опасны. Вспомни мелкий шрифт на контракте. Вспомни того койота. Зубы и шестеренки, кровь и страх. Сморщенные губки куклы, плачем зовущей маму.
Я вытаскиваю линзу из кармана и вытираю ее о рубашку. Закрываю левый глаз и подношу линзу к правому.
Внезапно у деревьев появляются листья. Четкие отдельные листья. На отбойнике слева от меня появляются вмятины, прогибы и пятна ржавчины. По краям дороги белые линии, блеклые, но видимые, а в трех шагах от меня раздавленная лягушка превратилась в сухарик. Сколько деталей я упустила с того момента, как у меня разбились очки? Сколько сбитых машинами животных?
Я смотрю на паренька. У него прыщи, а на щеке – маленькая болячка.
– Майя? – говорит он, указывая вперед.
Дорогу перегораживает поваленное дерево. К его ветвям привязана белая простыня, висящая, как транспарант. На транспаранте надпись, но она слишком далеко, чтобы ее прочесть – даже с приставленной к глазу линзой.
Новая подсказка. Наконец-то! Я шагаю вперед.
– Майя, постой! – говорит паренек.
– Ты видишь, что там написано? – спрашиваю я.
– Нет, но…
– Тогда пошли.
Я открываю левый глаз. В моем поле зрения смешиваются ясность и неопределенность, и я чуть пошатываюсь, приспосабливаясь к новому восприятию. В считаные секунды начинаю различать буквы на объявлении: очертания слов. Там две строчки. В первой два слова или три. Вторая строка длиннее, так что весь текст имеет форму трапеции. Потеки краски путают буквы, но еще через несколько шагов мне удается разобрать первое слово «ХОДА».
У меня такое чувство, будто я набрала очки. Я прочла слово. Я прохожу испытание.
– Майя! – зовет паренек.
Мне хочется разобрать надпись, не подходя слишком близко – просто чтобы сказать, что я это сделала. Второе слово начинается с «Н». Контекст. Готова спорить, что это «нет». Краткость слова придает мне уверенности. Вторая строчка труднее. Первое слово начинается с «Н». Наверное, «нарушители».
Паренек хватает меня за руку.
– Майя, стой! – просит он отчаянно.
И тут текст встает на место, и я читаю его целиком:
«ХОДА НЕТ НАРУШИТЕЛЕЙ ВЫПАТРАШИМ».
– Выпотрошим? – говорю я, опуская лизну. – Немного чересчур.
И тем не менее я ощущаю, как мое тело напрягается, желая спрятаться. Я едва помню, как ощущаются объятия любящего человека, но без труда представляю себе, что почувствую, когда мне живот вспорет нож. Жар, мгновение застывшего времени – а потом высыпаешься наружу. Я представляю себе пар, поднимающийся от моих теплых кишок при соприкосновении с холодным воздухом. Потом представляю, как сама кого-то вспарываю.
– Пошли, – просит паренек, кивая в ту сторону, откуда мы пришли.
Единственный способ выйти из испытания – это произнести те слова, сдаться.
– Мы пойдем в обход, Майя.
«Выпотрошим», – мысленно повторяю я. Это объявление такое чрезмерное, такое нелепое! Оно как те листовки: предназначено для зрителей, а не для меня.
При этой мысли на меня накатывает ощущение полной незначительности. В этом шоу главная не я. И не другие участники. Главное в нем – мир, в который мы попали. Мы статисты, наша роль – развлекать, а не поучать. Я неправильно относилась ко всему происходящему: я здесь не потому, что я интересная, и не потому, что боюсь заводить детей. Я здесь исключительно в качестве детальки того, что они творят. Никому из власть имущих не важно, доберусь ли я до конца. Им важно только, чтобы зрители досмотрели шоу до конца.
Я убираю линзу обратно в карман и шагаю вперед.
– Майя!
Паренек перешел на хриплый шепот.
Вот та игра, на которую я согласилась.
– Не надо! – он прикоснулся к моей руке, но не тянет меня. – Пожалуйста!
«Да», – думаю я. У меня такое чувство, что я действую правильно. Готова спорить, что Купер уже прошел это объявление. Может, и еще кто-то. Наверное, кто-то один. Осложнения идут тройками: любовные треугольники, третий лишний, святая троица.
Я подошла достаточно близко и могу прочесть надпись и без линзы. Помогает знание того, что там написано. Паренек по-прежнему со мной: видимо, его присутствие необходимо. А у Купера тоже будет приставучая мелюзга? Капризная белая девица? Может, тот паренек-азиат… как его звали?.. будет третьим: это будет логично – славный телегеничный набор. Или Рэнди как элемент раздражения и театральности? Вряд ли это будет еще одна женщина. Хизер не могла пройти настолько далеко, а София… Ну, София – это вариант, хоть и не очень вероятный.
Я дохожу до поваленного дерева. Стою рядом с транспарантом. Это стартовая прямая или финишная? Не знаю, но знаю, что это что-то. Я протягиваю руку. Прикосновение к дереву должно стать сигналом. К чему именно – не знаю. Звон колоколов, или фанфары, или вспышки света.
Моя рука проскальзывает в размытое пятно, находит толстую ветку.
Сирены не воют. Сигнальные ракеты не взмывают в небо. Земля не трясется. Лес не изменяется.
Во мне пульсирует разочарование. Я была так уверена в том, что этот момент важен!
Мне не впервой ошибаться.
Перелезаю через ствол, а потом вынимаю линзу и осматриваю дорогу перед нами. Паренек спрыгивает на тротуар рядом со мной.
– Ну что ж, – говорю я, – наши кишки все еще при нас.
– Ш-ш! – шепчет парнишка. Он жмется, словно воришка. – Я про такое слышал.
Я не слишком внимательно слушала его историю, но почти уверена, что тут есть противоречие.
– А мне казалось, что ты ни с кем не встречался после того, как ушел из вашей церкви. – Я говорю с нормальной громкостью, и паренек снова на меня шикает. – Ладно, – шепчу я.
– Я кое-кого встречал, в самом начале, – говорит он мне. – Но они все были больны.
Я решаю, что это допустимая поправка. Невольно заражаюсь беспокойством паренька. Мы сейчас встретим моих мародеров? Я медленно иду вперед и держу линзу в руке, на всякий случай. Пока мы идем, паренек стреляет глазами направо и налево.
Интересно, как меня сейчас изображают? Я знаю, какой была моя роль в самом начале. Я была искренняя и легкомысленная любительница животных. Вечно жизнерадостная, вечно готовая к очередному испытанию. А сейчас? Меня будут представлять рехнувшейся? Вряд ли: это роль Рэнди с его нелепым золотым крестом и историями про одержимых младенцев. Но кто бы я теперь ни была, я уже не улыбчивая и деятельная особа. Не стойкая оптимистка.
Интересно, способна ли я еще на это – быть человеком, постоянно готовым к деятельности, улыбающимся до боли в щеках? Это было утомительно: так же утомительно, как этот бесконечный поход, только иначе.
«Попробуй».
А почему бы и нет?
Я смотрю на паренька и улыбаюсь. Своим самым радостным тоном я говорю:
– А неплохая стоит погода, да?
У меня сводит живот. Жизнерадостность дается мне с настоящей болью.
Паренек смотрит на меня, подняв брови в немом вопросе: «Что, к черту, с тобой такое?» Я убираю болезненную улыбку и отвожу взгляд. А что, если я больше никогда не стану прежним человеком? Не тем преувеличенным образом, который я придумала ради шоу, но той личностью, которой была на самом деле. Личностью, которую я вырабатывала в себе с таким трудом, вырвавшись из угрюмого дома моей матери. Мне ненавистна перспектива быть всю оставшуюся жизнь такой жалкой. Нет: когда все закончится, я перестроюсь. Иначе нельзя. Муж мне поможет. Как только я снова его увижу, все это уныние исчезнет. Эти события станут именно тем, чем должны были быть: последним приключением. Интересной историей для рассказов. Мы возьмем идиотскую борзую, о которой мечтали, выбросим в мусор весь запас презервативов и увеличим нашу маленькую семью. Я это сделаю, пусть даже и не готова: ведь нельзя быть готовой ко всему, а порой, когда думаешь о трудностях, они становятся непреодолимыми, и в конце концов я же не моя мать. Скоро все трудности отойдут в прошлое достаточно далеко, и я смогу притворяться, будто тут было здорово. Или, может, беременность будет настолько ужасной, что все это по сравнению с ней покажется просто отдыхом. Я перед отъездом прочла одну книгу, судя по которой такое вполне возможно: там говорилось о геморроидальных шишках размером с виноградину и струпьях на деснах.
Может, у меня из-за этого до сих пор нет месячных?
Нет. Я не беременна. Я знаю, что не беременна. Так мое тело реагирует на физический стресс: на все эти переходы… и сколько я не ела, пока болела?