– Да.
– С вами пацан? – спросил мент, повернувшись к тем двоим.
– Да, – коротко ответил один из них, тот, который держал Настин бумажник. Его, кстати, уже не было в его руках.
– Да? – неуверенно переспросил мент еще раз. – Ну ладно. Давайте, давайте, двигайте…
– Пошли, – хлопнул Настю по спине один из «взрослых» и первым, не оглядываясь, двинулся к выходу со двора.
Они вышли на улицу Декабристов, слыша за спиной гундосое недовольное ворчание задержанных и грубые, не допускающие возражений ответы ментов. Когда первый из Настиных новых провожатых подошел к черному «Форду», стоящему неподалеку, и открыл дверь, сделав пригласительный жест рукой, в подворотню, из которой они только что вышли, въехал, покачиваясь на разбитом асфальте, милицейский желто-зеленый «газон».
Глава девятнадцатая
– Яков Сергеич, я говорю, это все кибировские штучки!
Петя имел вид очень неопрятный, и Яков Сергеевич морщился. Он не любил боевиков. Ничего с собой не мог поделать. Работа на Пельменя его полностью устраивала только тогда, когда он не видел этого самого Пельменя и его окружение. И смерть шефа стала для него, с одной стороны, конечно, огромной головной болью, а с другой – неожиданным, а если копнуть глубже, давно ожидаемым облегчением. Не раз в горячке он едва не вслух проговаривал: «Хоть бы тебя, козла, замочили уже…» Но не дай Бог такое вслух сказать. Пяти минут не проживешь. Пельмень, он же тоже отмороженный был… Мог спокойно подрубить сук, на котором сидел, ножки свесив, только из-за своих мудацких личностных амбиций.
Вспомнив про покойного шефа, Яков Сергеевич усмехнулся. Несчастливая кликуха какая – Пельмень. Их ведь два в Питере было. Ну, один-то просто «бычара», так его в прошлом году пришпокнули. А вот Большого Пельменя, шефа, – только что, но все равно от судьбы не ушел.
Петя, сидевший напротив, вызывал у него отчетливое раздражение. Куртка рваная, в грязи, после него кресло, на котором он развалился, чистить придется… Рожа разбита…
– Ты потише, Петя, потише. Почему так думаешь?
– А кто еще мог такую ху… Извините, такую кашу заварить? Эфэсбэшники к Крепкому прикатили, всех повязали, Скрипача, вернее, а Гопу шлепнули прямо на месте…
– Это да. Шлепнули. Но ты-то как ушел? Двужильный, что ли?
– Да вы что, Яков Сергеевич, мне не верите? По балконам, как белочка, скакал, какого-то младенца в заложники взял, е-мое, кино просто…
– То-то и оно. Кино. Так почему ты на Кибирова-то киваешь?
– А кто еще мог? Шефа завалили, Гопу шлепнули, Скрипача взяли… По верхам бьют. И по наводке, явно. По наводке, – повторил он.
– Ладно, Петя, ты иди пока, сейчас тебе хорониться надо, ты поезжай к Лере, тебя ребята отвезут. Я распорядился уже. Там отсидись. Я вызову, когда успокоится все…
Петя ушел, мелко кланяясь в дверях, и Яков Сергеевич поморщился – откуда у этих бандитов такие холуйские замашки?
Он встал из-за стола, потянулся… Ночь на дворе глубокая, а спать не лечь, надо это говно разгребать. Он отчетливо видел себя во главе армии Пельменя, никто не будет против. Эти «быки» ведь понимают, что информацией в полном объеме владеет теперь только он, ну еще Вилли кое-что знает, но он вполне может в больнице скончаться. Сквозное ранение в грудь – это не шутки. Сделают так, комар носа не подточит.
А насчет Кибирова этот Петя интересные вещи говорит. Может быть, и вправду устами младенца… И хорошо, что он не знает, что Пельменя Кругозор просто по обидкам прикончил. Ну, Пельмень Пельменем, а Праздникова-то действительно снайпер неизвестный завалил, профессионал. Кто же его послал? Это должен быть большой человек, шпана в такие дела не лезет. Очень большой. И бесстрашный… И эти эфэсбэшники… Вообще, вариант, что Кибиров решил подмять весь Питер под себя, конечно, существует. И надо это дело проверить.
Он снова сел за стол, пощелкал клавишами компьютера. Нет, концов транспорта с оружием, который гонял покойный Михалыч, ему без его ключей не найти. Сука! Куда он дел все бумаги? Может быть, эфэсбэшники их тоже ищут? И Андрей этот долбаный, со своими коттеджами…
Вот уж не думал Яков Сергеевич, что бандит Крепкий залез так глубоко в городские дела. И откуда он узнал о кольцевой? Может быть, тоже от Кибирова? И теперь Кибиров его прикрывает?
Да нет, чушь, это же самому Кибирову всю малину портит… Или он двойную игру ведет?
Яков Сергеевич чувствовал, что начинает путаться.
«Короче говоря, – подвел он мысленный итог своим размышлениям, – надо отлавливать этого Крепкого, его долбаную девку, которая с Михалычем там разборку учинила, и их пытать. Они – последние, кто с Михалычем общались, да и сильно зол был Михалыч на Крепкого, едва не уделал его, всю команду замочил, самого в „Кресты“ засунул…»
Он снял трубку и набрал номер своего домашнего телефона.
– Пуся? Извини, что так поздно, я на службе, сейчас выезжаю домой. Целую. Покушать что-нибудь сооруди.
Яков Сергеевич был примерным семьянином, жене не изменял и ночевать предпочитал дома. Годы не те и воспитание не то, чтобы по проституткам да по саунам шляться. Сауны эти до добра не доводят.
Глава двадцатая
Машина промчалась через Исаакиевскую площадь и выскочила на ночной, блестящий черным мокрым асфальтом Невский.
– Ты кто? – спросил сидящий за рулем.
Сейчас Настя смогла получше разглядеть своих новых спутников. Впереди, небрежно покручивая баранку, расположился высокий, со стриженной ежиком головой парень лет двадцати пяти, крепкий, высокий, в длинной кожаной куртке. Рядом с Настей на заднем сиденье пристроился второй – посуше, пониже ростом, в сером пальто. С красивым, правильным лицом, заросшим тщательно ухоженной и подстриженной щетиной. Мода такая, как бы мужественность. Под Джорджа Майкла.
– Я… – Настя запнулась. – Человек…
– Человек… Слышь, Леха… Человека везем…
– А чей же ты человек? – спросил сидящий рядом с Настей Леха.
– Ничей…
– Не может быть, – уверенно отрезал тот, что сидел впереди. – Такой крутой и ничей… С Гилельсом, что ли, корешишься?
– Нет…
Настя поняла, о ком идет речь. Гилельс был одним из предводителей «голубой» питерской мафии. Он был центром контроля за сутенерами, проститутками (или, как их еще можно назвать, – «проститутами»), в общем, его люди контролировали пару «голубых» клубов. Работы хватало, и деньги через Гилельса проходили немалые. Клиенты у «проститутов» очень зажиточные попадались.
– Да ладно заливать-то… Не с Гилельсом… А с кем же тогда?
– Я же говорю – ни с кем…
– Ага. Такой красивый, баксы на улице нашел, да?
– Нет.
– Ну вот…
– А куда едем-то?
– Как куда? В гости. Ты же сам к нам сел, брателла! Я прямо даже растрогался. «Я с ними…» Как будто к папочке прижался, Леха, точно?
Леха задымил папиросой, мигом наполнившей салон машины сладким дымом, запах которого ни с чем невозможно перепутать. Марихуана.
– Точняк, – ответил он сипло, набрал дым в легкие и, не выпуская, задерживал, чтобы побыстрее и поглубже «цапануло».
– А что у тебя с ментами за проблемы? Чего к нам пристал? – снова спросил водитель.
– Да так. Есть малость.
– Хм… «Есть малость…» Ты парень смелый, как я погляжу. Наезжать стал на братву. Как ты на них рявкнул-то: «Смотрите, чтобы вас не замочили»… Ты кого имел в виду-то? Кто их должен замочить?
Настя напряженно молчала.
– На, братан, дерни, – сказал Леха, протягивая косяк.
Настя довольно спокойно взяла папиросу, зажала в кулаке и со свистом втянула сладкий дым. Хотя она уже больше года вообще ничего не курила, но не закашлялась, проглотила комок, мгновенно выросший в горле, и почувствовала, что в голове и теле появилась обычная после этого легкость. Хотя доза, конечно, аховая. Но и трава не самая слабая…
– Нравится?
– Я вообще-то не по этому делу, – пожала плечами Настя.
– А по какому?
Машина свернула со Староневского на проспект Бакунина и остановилась возле высокого темного дома.
– Пошли, человек.
Все трое вышли из машины. Настя лихорадочно думала, что сейчас ей надо какое-то время плыть по течению, что эти парни ее просто так не отпустят, раз уж привезли сюда. Какие-то интересы у них появились. Хотя какие интересы у них могут быть к тощему подростку, каковым она им до сих пор, судя по всему, казалась? Разве что баксы в ее бумажнике…
– Проходи, человек…
Леха распахнул перед ней тяжелую деревянную дверь. За дверью оказалась узкая, освещенная лампами дневного света лестница, чистая, с аккуратными деревянными перильцами.
– Наверх, – скомандовал второй, имени которого Настя пока не знала.
Они поднялись на третий этаж, безымянный парень распахнул еще одну дверь, обитую мореными деревянными реечками, и Настя, войдя в помещение, поняла, что притворяться будет чем дальше, тем труднее.
Они были в одной из бань, в прошлом общедоступных и грязных, а теперь ставших несравнимо более ухоженными, гигиеничными, культурными. Но из-за цены «помывки» или «попарки» – как угодно – посещаемость их резко упала, да и контингент посетителей поменялся. Конечно, здесь, за стенкой, располагалась и обычная «совковая» банька с дешевым прокисшим пивом, с серыми, в пятнах, простынями, с устало матюгающимися мужиками, прячущими грязные рваные носки и пропитанные потом дешевые майки с потрепанными лямками в полиэтиленовые пакетики, шлепающие стоптанными «вьетнамками» в темную, неистово раскаленную парную, гукающих под холодным душем и таскающих черные, изначально еще на конвейере завода выглядевшие убогими, второсортными, жестяные шайки с сомнительной чистоты водой.
Конечно, две эти бани («Два мира – два детства», – вспомнила Настя школьную присказку) соединялись где-то в подвале, питались теплом и водой из одной общей котельной. Какой же дурак будет все эти коммуникации возводить ради малюсенького, сравнительно конечно, помещения, для того чтобы десяток бандитов и столько же их подружек «оттягивались». Но на этом подвальном помещении все родство заканчивалось.