– Я хочу сказать две вещи. Первая – не стоит воспринимать все так буквально, вторая – поверь мне. Прочитай эту книгу.
– Это уже три вещи.
– Тем больше причин прислушаться ко мне.
Он взял книгу и пролистал ее. Затем решительно хлопнул ею по ладони:
– Твое желание для меня закон.
На следующее утро Генри сказал, что книга ему понравилась, заметив, что и стиль письма, и моя настойчивость были «экстраординарны». Меня обрадовала его реакция, но еще больше – перемены в обстановке его кабинета. Неудобное кресло, за которым я работала, исчезло. На его месте теперь стояла старая школьная парта со встроенной в нее скамьей и откидной деревянной столешницей, под которой находился отсек для хранения вещей. Парта немало повидала на своем веку, на дереве были чьи-то подписи, явно вырезанные много лет назад. Под столешницей был слой затвердевшей в камень жевательной резинки. Но появление собственного места в кабинете Генри было для меня практически повышением или даже признанием. Что понравилось мне еще больше – так это охапка диких белых роз в чернильнице, колючих, но уже распустившихся.
23
В тот вечер маме звонил научный руководитель Дэнни из Массачусетского университета. За последнюю неделю Дэнни не пришел ни на одну из двух запланированных с ним встреч, а когда руководитель связался с некоторыми из его преподавателей, выяснилось, что Дэнни не появлялся и на занятиях. Уже более недели никто с ним не контактировал и даже не видел его. Обеспокоенный научный руководитель отправился в квартиру Дэнни на Франклин-стрит, там он его и обнаружил. Дэнни был небрит, давно не принимал душ и жаловался на свою никчемность и выгорание. Его квартира была завалена грязной посудой и объедками. Отец был в Нью-Йорке на деловой встрече, поэтому мама попросила меня отвезти ее в Кембридж завтра утром.
– Ева, я не готова разбираться с этим всем в одиночку, – сказала она. Она редко признавалась в том, что подобные ситуации с Дэнни выматывают ее, и теперь я беспокоилась уже и за нее, и за брата.
Мама попросила меня сесть за руль, чтобы она могла посидеть с закрытыми глазами, потому что вчера вечером она не смогла толком заснуть. Когда мы переезжали канал Кейп-Код по мосту Сагамор, я выдвинула идею о том, что Дэнни хорошо было бы взять академический отпуск и хотя бы на некоторое время заняться чем-то менее напряженным.
– Не думаю, что все уж так безнадежно, – сказала мама, не открывая глаза. – Это пройдет. Это всегда проходит.
Я сделала глубокий вдох, напоминая себе, что мы это уже проходили. Моя роль была в том, чтобы молча помогать маме, пока она успокоит его до той степени, чтобы можно было отвести его к психоневрологу, который или поговорит с ним как следует, или сменит ему таблетки. Если я буду спорить с ней или сомневаться в алгоритме ее действий, она разозлится на то, что я «только подливаю масла в огонь, когда и без того непросто», из-за чего она начинает переживать еще больше и не может помочь Дэнни. Можно подумать, что это мне надо напоминать, что настроение Дэнни у нас всегда на первом месте. Я уже не помню, сколько раз я слышала, как мама рассказывает кому-то, что она очень рада иметь хотя бы одного «обычного» ребенка и что воспитывать двух гениев было бы слишком тяжело и напрочь выбивало бы ее из равновесия.
С последней депрессии Дэнни прошел год, и чем ближе мы подъезжали к Кембриджу, тем больше я злилась. Злилась на то, как все мы жили, с ужасом ожидая этих его истерических звонков. На то, что все решили, что со мной «все просто», что я хорошая девочка, которая никогда не проявляет безрассудства. Но когда мы приехали, мы обнаружили Дэнни в окружении пустых тарелок и чашек, которыми был заставлен весь пол и даже его кровать. Он сидел в пижаме и смотрел мыльную оперу «Дни нашей жизни». И тогда мне стало просто очень грустно за своего доброго и гениального брата, который, несмотря на сложные отношения с родителями, никогда ничего не требовал от меня.
– Привет, Иви, – сказал он, когда я присела на край его кровати.
– Ты меня пугаешь, – сказала я. У него под глазами были темные круги.
– Я просто устал, – сказал он. – Устал до чертиков.
Мама забрала несколько тарелок и чашек на кухню и пришла обратно, держа в руках полупустой пакет с хот-догами.
– Что это? – спросила она.
Дэнни пожал плечами.
– Ты перестал принимать таблетки? – спросила мама.
– Я хорошо себя чувствовал. Мне они были не нужны, – ответил он.
Мама вздохнула. Последние два года Дэнни принимал антидепрессанты, которые работали весьма неплохо, но из-за них определенная еда была для него опасна. А именно хорошо выдержанный сыр, копченая рыба, вяленое мясо, например, бекон и хот-доги. Мама всегда бдительно напоминала Дэнни о том, как важно избегать этих продуктов, и старалась, чтобы они даже не попадались ему на глаза. Прошлым летом на четвертое июля мы устраивали пикник на Корн-хилл – каждый приносил что-то от себя, и она не просто сама отказалась от хот-догов, но и попросила всех наших друзей воздержаться от них, чтобы не напоминать Дэнни о его ограничениях в еде и о его состоянии. Дэнни об этом знал и шутил со мной о том, насколько это противоречит американским традициям – запретить хот-доги на День независимости. Мы смеялись над самой идеей о том, что он может забыть о своей депрессии или что один вид хот-дога может довести его до истерики.
Когда Дэнни исполнилось семнадцать и стало очевидно, что он не унаследовал ее высокого роста, мама проявляла точно такую же гиперопеку.
– Не говори ничего о его росте, – сказала она мне однажды, как будто бы мой брат, гений математики, не был в курсе, что его 167 с хвостиком сантиметров роста – это меньше роста среднестатистического американца. Мы с Дэнни и над этим шутили.
– Не хочу тебя шокировать, – говорила я, – но ты коротышка.
Он бежал к зеркалу и делал вид, что падает в обморок от ужаса.
Мама уговорила Дэнни переодеться и пойти с ней к доктору. Я осталась в квартире, сняла с кровати грязное белье и вместе с грязной одеждой отнесла вниз в прачечную. Выкинула остатки хот-догов вместе с упаковкой заплесневелого йогурта и тремя кусками твердой, как камень, пиццы. Я не знала, что делать с бессчетными листочками, исписанными заметками и уравнениями – они лежали на столе, на диване и на полу в гостиной. Поэтому я просто собрала их в две аккуратные стопки и положила на кофейный столик. Для меня эти числа ничего не значили, но они были важны для Дэнни. Я молилась о том, чтобы его депрессия отступила и чтобы он мог вернуться к своим числам, наполняя их смыслом так, чтобы это его успокаивало.
Когда они вернулись, Дэнни забрался обратно в кровать. Мама поблагодарила меня за уборку.
– Ты просто чудо, Ева. Как здорово, что ты вернулась к нам хотя бы ненадолго.
Она рассказала мне, что психиатр Дэнни убедил его вернуться на таблетки.
– Это сработает? – спросила я.
Мама взглянула в сторону спальни Дэнни и нахмурилась от беспокойства:
– Нам остается только надеяться.
24
Я вернулась в Труро с тяжелым сердцем и ощущением, что меня не было невероятно долго. Мы с Генри вели головокружительные беседы о книгах, кажется, не вчера, а несколько недель назад. Генри не спрашивал меня о причинах моего отсутствия, а я не рассказывала ему, что происходит в моей семье. Возвращение в его мир привело меня в спокойное состояние души, а то, как он обрадовался мне – его лицо будто просветлело, когда я вошла в кабинет, – застало меня врасплох. Судя по его энтузиазму, не мне одной нравилось проводить время вместе.
– Ты даже не представляешь, какая битва разразилась между мной и этими страницами, – сказал он, постучав пальцем по рукописи.
– В чем дело? – спросила я, присев на край своего стола.
– Неразрешимая проблема. Слишком длинный текст, но ничего нельзя вычеркнуть.
– Может быть, свежий взгляд поможет?
Он нахмурился, и я на секунду испугалась, что погорячилась и его задело само предположение, что я могу чем-то ему помочь. Но он встал, собрал страницы и протянул их мне с небольшим поклоном, как официант, подносящий гостю блюдо.
Я взяла страницы и принялась читать. Напевая что-то себе под нос, Генри взял свежий кроссворд и пошел вниз. Я была рада, что осталась одна. Я увлеченно читала главы, в которых описывался конец семидесятых – период, когда слава Генри только набирала обороты.
Многие из историй были действительно смешными, но немало было и тех, которые он добавил как будто только для того, чтобы восхвалять личность Генри Грея. Самыми неудачными были истории, где он цитировал самого себя, очевидно, считая свои реплики невероятно удачными. Так, например, когда Гэй Тализ отменил обед, потому что ему нужно сделать несколько дополнительных отчетов по своей книге «Жена твоего соседа», посвященной сексуальности в Америке, Генри, недолго думая, ответил колкой фразой: «Неприлично занят или занят неприличием?» Что было бы очень остроумно, если бы до него этого не сказала писательница Дороти Паркер.
Где-то через час Генри вернулся наверх и попросил показать, что я отметила в тексте. Я старалась объяснять медленно, смягчая критику и осторожно поясняя, что мне нравилось в тех частях, которые я предлагала сократить. Он возражал. Казалось, это его несколько задевало, но потом он кивнул и начал прислушиваться. Я попыталась аккуратно намекнуть, что если он не будет проявлять такое очевидное внимание к каждому своему удачному высказыванию, его самые удачные шутки заблистают по-новому.
Я молча смотрела на то, как он ходил по комнате, убрав руки в карманы и глядя в пол. Я думала, что он, возможно, раздражен тем, что я сбила его с пьедестала, что с моей стороны было довольно самонадеянно. Но потом он остановился и с усталым, но открытым выражением лица, означавшим согласие, сказал:
– Спасибо тебе, Ева. Как я и думал, мне было необходимо, чтобы это прочитал кто-то еще.
Когда он забрал свою рукопись, я спросила: