37
Когда я припарковалась возле «Джемс», Малькольм и Джереми уже были на месте – они стояли, облокотившись на красную «Мазду» с откидным верхом, принадлежавшую Малькольму. Я вышла из машины и подошла, чтобы по обыкновению расцеловаться с Малькольмом в обе щеки, но он остановил меня на расстоянии вытянутой руки и лишь взял меня за руки.
– Ничего себе! – сказал он, оглядывая меня сверху донизу и кивая головой на мои распущенные волосы, выгоревшие на солнце, на ярко-красную майку и короткую джинсовую юбку – летний наряд, столь непохожий на мешковатые винтажные вещи черного цвета, которые я предпочитала в Нью-Йорке.
– Да ты прям вся зацелованная солнцем, – сказал Малькольм. – А то и не им одним. – Он повернулся к Джереми, который доставал свой туристический рюкзак с заднего сиденья. – Вот это вид! Разве не красавица?
– Да уж, просто загляденье, – сказал Джереми с сарказмом. От моего внимания не укрылось то, что Джереми не разделял его энтузиазма. Волосы Джереми уже стали завиваться от влажного воздуха Кейпа, он выглядел бледным, как будто все лето не выезжал из города, и каким-то беззащитным. Он подошел ко мне и легко дотронулся до моего плеча. – Рад тебя видеть.
– И я, – ответила я, осознавая, что говорю это совершенно искренне. Здорово, если рядом будет кто-то, с кем можно поговорить, хотя я, конечно, не собиралась рассказывать ему слишком много. Все это время я старалась не встречаться с Альвой, поскольку знала, что она не одобрит мой роман с Генри. Более того, даже если я не скажу ей ни слова, она все равно заподозрит что-то неладное.
Я умоляла маму, чтобы та не сходила с ума, но она провела все утро за покупками, готовясь к приезду Джереми. Она съездила на ферму Хиллсайд за свежей кукурузой и за томатами в магазин «Хэтчс» в Уэлфлите, еще за стейками из рыбы-меч и, наконец, в Провинстаун за соусом-намазкой из копченого луфаря и пачкой сыра камамбера.
– Устроим ему настоящий ужин по-кейповски, – сказала она.
Когда мы с Джереми зашли в дом, на кофейном столике в гостиной были разложены сыр, крекеры и тарелочки с рыбным соусом, а мама сидела на глубоком диване, поджав ноги под себя и делая вид, что она читает «Дни озера Вобегон». Ее намек был очевиден – она надела золотые сережки-колечки и использовала коралловую помаду, которую обычно приберегала для ужинов в ресторане или для вечеринок. Она встала, надела свои босоножки и протянула Джереми руку.
– Добро пожаловать, добро пожаловать в наш маленький рай, – сказала она, кивая ему. – Меня зовут Нэнси.
Джереми положил свой рюкзак и пожал ей руку:
– Рад знакомству.
Он осмотрел комнату, выглянул через стеклянные раздвижные двери на веранду и холмы, за которыми начинался болотистый берег. Сейчас было время прилива. Болотистая часть берега почти вся была покрыта водой и напоминала озеро с маленькими островками зеленой травы.
– Какой у вас чудесный дом. Спасибо большое, что согласились приютить меня.
– Ой, ну что ты! – сказала мама, откидывая волосы с лица так, что это выглядело слишком уж кокетливо. – Проходи, садись. Ты уже, наверное, давно хочешь есть и пить! Ева, налей Джереми что-нибудь. Хочешь вина? Или лучше пиво? Может, водка? У нас полный бар. У мужа, он до завтра в Нантакете, уехал рыбачить с друзьями, есть даже виски, обычный и ржаной, хотя я все-таки не считаю эти напитки летними.
– Я бы не отказался от пива, – сказал Джереми. Он несколько раз моргнул, затем потер левый глаз.
Я пожалела о том, что согласилась пообедать дома. Отца не будет до следующего дня, а значит, маме предоставлена полная свобода действий. Она могла вести беседу в любом угодном ей направлении, и я была уверена, что она будет допрашивать Джереми о его творчестве и вынюхивать, нет ли чего между нами.
Я принесла Джереми пиво, он стоял за диваном. Ноздри у него дергались, как у зайца. Нервничает?
– Садись, не стесняйся, – сказала мама.
Джереми сел на диван, неловко утопая в подушках, затем, смущенно ерзая, пересел на самый его край.
– Соус из копченого луфаря? – спросила мама, указывая на стол.
– Это рыба? – спросил Джереми. Он резко вскочил с дивана, расплескав немного пива на ковер. – Черт! Извините. – Он схватил пару салфеток и стал вытирать пиво.
– О, ничего страшного, – сказала мама, посмотрев на меня взглядом, который ясно давал понять, что «ничего страшного» она сказала исключительно из вежливости. Она очень ревностно относилась к своим коврам. Джереми поставил пиво на стол, отошел к своему рюкзаку и порылся в нем, пока не нашел баночку с лекарствами. Его глаза покраснели и опухли, щеки покрылись красными пятнами.
– Простите меня, пожалуйста. Это все рыба. У меня на нее аллергия. Мне надо было раньше сказать.
Мама посмотрела на его лицо, потом на соус, потом снова на Джереми.
– О боже! – воскликнула она.
Она схватила миску с соусом и отправилась прямиком на кухню, где выбросила все содержимое миски в мусорку.
– Можно мне стакан воды? – спросил Джереми. Он подошел к раковине и плеснул водой себе в лицо. Я передала ему стакан и смотрела, как он глотает таблетки.
– Бенадрил[19], – пояснил он.
Я повернулась к маме и, стоя спиной к Джереми, жестом показала ей, что нужно убрать филе рыбы-меч, подготовленное для гриля. Со смущением на лице она поставила тарелку в холодильник и закрыла дверь. Она стала махать руками, как будто таким образом можно было разогнать крепкий рыбный запах. Я открыла окна и раздвижные двери и включила вентиляторы на потолке.
Джереми вышел на улицу, на крыльцо, закрыв за собой дверь.
– И что делать? – спросила мама. – Кукуруза на ужин? Как же так, почему он ничего не сказал об этом? Как можно поехать на Кейп-Код и не предупредить, что не переносишь даже запаха рыбы?
Я посочувствовала Джереми, который, кажется, был искренне сконфужен.
– Возможно, с ним это редко происходит, – сказала я. – Это не конец света. Может, просто приготовим макарон с мясным соусом?
– Можно, – сказала она, заглядывая в холодильник и проверяя наличие соуса, – если он, конечно, не вегетарианец.
Я принесла Джереми бутылку пива и села рядом с ним на полу террасы. Он сделал большой глоток:
– Мне правда так неловко. Надо было сказать заранее. Иногда у меня бывает вот такая реакция, а иногда ничего не происходит. Это как русская рулетка, и со мной уже давно такого не было. Я даже думал, что с возрастом моя аллергия могла пройти.
– В следующий раз тебе стоит поехать на отдых в пустыню. Уж там-то точно не будет рыбы, – сказала я, пытаясь поднять ему настроение.
Он посмотрел на меня, но на его щеках все еще оставались красные пятна.
– Если честно, я просто пытаюсь не вспоминать об этом, – сказал он. – У отца такая же аллергия, и он позволяет ей диктовать свои условия. Например, он не ходит в рестораны или магазины, где продают рыбу. Даже на пляже он не может расслабиться. Я отказываюсь так жить. Не хочу быть как он. – Джереми потер глаза. – Я ужасно выгляжу?
Красные круги под его слезящимися глазами делали его похожим на плачущего енота.
– Да нет, что ты, – сказала я, ловя себя на мысли, что таким, более открытым, сбросившим, что ли, защиту, он нравится мне гораздо больше. – Тебе это даже идет.
38
Фиаско с ужином разрядило обстановку, и беспокойство, которое я испытывала в связи с приездом Джереми, а также переживания мамы о том, она не сможет устроить молодому автору идеальный прием, исчезли. Мы зажгли спираль от комаров и ели макароны под открытым небом. Джереми выпил вторую бутылку пива, затем и третью. Мама расщедрилась и налила себе второй бокал вина. К моменту, когда мы доели макароны, лицо Джереми вернулось к своему прежнему выражению, но он и мама по-прежнему расслабленно лежали, развалившись в своих креслах. Мамины вопросы становились все более личными, но Джереми это, кажется, не напрягало.
– Когда ты понял, что ты писатель? Ты всегда знал об этом?
– Я с десяти лет только и делал, что писал как ненормальный.
Я сомневалась, что он говорит правду.
– Знаешь, Ева иногда балуется писательством, – прошептала мама, как будто делилась каким-то постыдным секретом. Она отказывалась воспринимать меня всерьез, однако я не могла винить ее в этом. Я ведь нигде не печаталась с момента окончания колледжа и не показывала ей черновики.
Мама продолжала:
– Но ведь должен быть огонь, а не просто уголек. Нужен настоящий дар, чтобы это стало твоим призванием. Старший брат Евы, Дэнни… вот у него есть дар. Математика для него как музыка, и у него в этом деле отличный слух. Просто невероятный.
– Мам, Джереми не обязательно слушать про Дэнни.
Но она продолжила, как будто и не слышала меня:
– Или есть запал, или нет – так я это увижу. У Дэнни есть этот запал. Вот и все. А если запала нет…
Она подперла голову рукой, и затянула историю, которую я слышала уже много раз:
– Я была талантливой пианисткой. В детстве все впитывала, как губка. Я была ответственной, репетировала каждое утро перед школой и после нее по несколько часов. Сидела ровно, держала пальцы правильно, играла гораздо лучше сверстников. Став старше, я вкладывала в музыку все свои эмоции и юношеские переживания. Так мне, во всяком случае, казалось. Когда мне было шестнадцать, я пошла на прослушивание в Джульярдскую школу. И мне отказали. Я слышала краем уха, как член жюри, русский, сказал, что у меня нет «дара». Дара, гениальности. Я была хороша, очень и очень хороша, но мне не суждено было стать великой.
– Лишь немногие могут стать великими, – сказал Джереми, погладив ее по руке в знак утешения.
– Но если ты не один из этих немногих, то какой в этом смысл? – продолжила она. – Если ты не среди них, ты должен быть фанатом. Тем, кто будет хлопать в ладоши. Первым, кто вскочит с места и закричит «Бис!».
– Вы все еще играете? – спросил Джереми.