– С тех пор – никогда, – сказала она.
– И вы чувствуете, что вам этого не хватает?
Она посмотрела на Джереми очень долгим взглядом. Он поднял брови вверх, как будто ему действительно хотелось знать. Она поиграла бровями в ответ, и у нее на лице была такая грусть, которую я не видела прежде:
– Немного.
Разочарование, которое мама испытывала от того, что отказалась от своей мечты, ясно читалось на ее лице. Но история, столь мне знакомая, теперь внезапно показалась мне не только грустной, но и мелодраматичной. Если она так любила фортепьяно, почему она вдруг совсем перестала играть? Перенаправить свое желание творить на дизайн интерьеров, а все амбиции – на своего гениального сына, разве этого ей было бы достаточно?
39
Опьяневшая и, видимо, слегка смущенная этим, мама отправилась после ужина в свою комнату. Джереми был расслаблен куда больше обычного, очевидно, благодаря таблеткам и пиву. Он сидел прямо на кухонном столе, прислонив голову к холодильнику, пока я мыла посуду. Когда я закончила, мы пошли на террасу и легли на стоявшие рядом шезлонги.
– Мне нравится твоя мама, – сказал он. – Тебе повезло. В моем доме никто ни с кем не разговаривал с самого моего детства. То есть прям совсем не разговаривал.
– А сестра? Вы не общались?
Он вытянул руки над головой:
– Дэбби? Когда мы были маленькими – да. Но лет с двенадцати она стала очень тревожной. Тревожной это даже не то слово. У нее были серьезные психологические проблемы. Она стала выдирать ресницы и брови, практически полностью, волосок за волоском.
– Какой ужас, – сказала я.
– Да, это было неприятно. Но и об этом никто не говорил. Во время ужина у нас всегда работал телевизор. Вечерние новости на канале CBS c Уолтером Кронкайтом. Или это, или слушай, как отец мычит что-то себе под нос, а мама щелкает челюстью, пережевывая пищу.
– Звучит уныло.
– Ты не представляешь себе настолько. Я умолял их отправить меня в частную школу. Я узнал о «Шоэте» от учителя английского и уже не мог думать ни о чем другом. Когда они разрешили мне там учиться, я был вне себя от радости. Думал, это будет настоящим раем.
– Но оказалось иначе? – попыталась угадать я. Я представляла «Шоэт» местом для блондинчиков из богатых семей, но не для таких ребят, как Джереми.
– Нет, там было здорово. Мне очень понравилось. Мир как будто был черно-белым и вдруг стал цветным. Мне нравилось там все, даже шум в столовой. Там ты говоришь, и тебя практически не слышно. Я узнал, что могу повысить голос, едва ли не кричать, и это было абсолютно приемлемо. Словесные перепалки были нормой. А еще там не считали зазорным хвастаться своим интеллектом. Там даже был долговязый парень, который по памяти цитировал французские стихи. Он был с длинными светлыми волосами и играл в команде по лакроссу[20]. В моей старой школе его бы непременно прибили.
– И ты сразу же познакомился с Фрэнни?
– Я заметил его на второй неделе, – сказал Джереми. – Он стоял на стуле в столовой и горланил какую-то матросскую песню. Я хотел поддеть его, сказать что-нибудь про его миловидную внешность, но он не замечал ничего вокруг, так что это не имело смысла. Я стал чаще попадаться ему на глаза. По какой-то непонятной причине я ему нравился.
– И какой он был?
Несмотря ни на что, мне все еще было интересно узнать больше о Фрэнни. Возможно, это желание никуда и не денется со временем.
– Он не был похож ни на кого из тех, кого я когда-либо встречал. Он не хотел ни с кем ссориться. Он хотел просто веселиться. Не знаю, что он во мне увидел. Мы с ним полные противоположности. Он был золотой мальчик, а я – мрачноватый еврей. Когда мы начали общаться, я смог забыть о том, что такому, как я, не место в «Шоэте». Там ведь каждый «золотой мальчик» проводил лето в Нантакете и с детства слушал россказни своего дедушки о золотых деньках Шоэтской команды по гребле.
Теперь я не удивлялась тому, что Фрэнни привлек и меня, и Джереми, и было это по одной причине. С ним мы чувствовали себя легче и свободнее – не теми, кем мы были, а теми, кем мы хотели бы стать.
– Фрэнни нравилось, что я был писателем, но, думаю, ему больше нравилась сама идея быть писателем, чем мои произведения. Я не уверен, что он хоть что-нибудь читал из того, что я написал. Он вообще не очень любит книги.
– Знаю. Он говорил, а я не поверила.
– Впрочем, он любил показывать меня Тилли и Генри. Наверное, он думал, что они будут рады, если у него появится начитанный друг.
– И это было так?
– Да. И это было взаимно. Когда я впервые приехал к ним на осенние каникулы, я, можно сказать, влюбился в них.
– Звучит романтично, – призналась я.
– Это и было романтично, – сказал он. – Не в том смысле романтично, но… ну, ты понимаешь…
– Понимаю. Что же такое особенное в них есть?
– Это очень соблазнительная семья, – сказал Джереми, поворачиваясь на бок на своем шезлонге.
– Не то слово!
– Фрэнни всегда не терпелось вернуться обратно в «Шоэт», а мне всегда тяжело было уезжать от них. Генри был таким веселым и открытым, так много знал обо всем. Тилли вела себя более отстраненно со мной, иногда даже прохладно, но и тогда, и сейчас она иногда могла заговорить со мной о словах, о том, что она называла «их ароматом». Там я был как на другой планете. Для меня это открывало возможности, о которых я никогда и не задумывался.
Я позавидовала тому, что Тилли хорошо к нему относилась.
– Генри и Тилли натолкнули меня на мысль о том, чтобы относиться к писательству как к своему истинному призванию. Воспринимать себя всерьез и работать так, как работали они. Встреча с ними была для меня откровением.
Откровение… Этим словом Тилли описала в своих статьях то, что она чувствовала, открыв для себя местечко Труро. Именно это почувствовала и я, когда была на вечеринке Генри и Тилли в июне. Как будто передо мной открылась дверь в тот мир, к тому образу жизни, на который я никогда и не рассчитывала.
Мы продолжали лежать, глядя на звезды, и молчали.
Я медленно поднялась и потянулась руками к Млечному Пути.
Джереми посмотрел на меня, его улыбка была сонной и милой. У меня был соблазн лечь обратно, чтобы быть напротив него, провести пальцами по его щеке и так далее, но его откровенность сбивала меня с толку и даже немного пугала.
– Я пойду, – сказала я. – Завтра сложный день.
40
На следующее утро я застала маму за кухонным столом – она обнимала обеими руками чашку с кофе, с большим интересом слушая Джереми, который описывал сюжет своего романа.
– Так это история о безответной любви? – спросила она.
– Я бы назвал это иначе, – сказал Джереми. – Это скорее нереализованная любовь. Подавленная.
– Я жду не дождусь, когда можно будет прочитать книгу, – сказала мама. – Подумать только, тебе ведь нет и тридцати!
Я налила себе чашку кофе и села за другой край стола.
– Он настоящий вундеркинд, – сказала я. – Я не ошиблась в слове?
– Вы не ошиблись, но я не вундеркинд, – с легким смущением сказал Джереми.
Мама отставила свою чашку в сторону и положила руки на стол ладонями вниз. Она грозно посмотрела на Джереми.
– Не стесняйся своего таланта, – сказала она. – Тебе очень повезло родиться человеком искусства. Прими это.
После завтрака мы с Джереми отправились на прогулку к заболоченному берегу и на пляж Корн-хилл, чтобы поплавать, после чего я обещала отвезти его к Генри и Тилли, чтобы он мог побыть с Фрэнни и помочь ему с последними приготовлениями к вечеринке. Это был один из тех дней ранней осенью, когда все цвета становятся будто бы на тон ярче – трава зеленее, вода как будто более синяя. Солнце было теплым, а воздух – прохладным, сентябрь заявлял о себе.
Пока мы шли вниз по крутой тропинке мимо кустов морской сливы к заболоченному берегу, Джереми спросил:
– Твоя мама всерьез считает, что людьми искусства рождаются, а не становятся?
– Да. И про математиков она думает то же самое, – ответила я, вытягивая из земли длинный стебель травы медового цвета и зажимая его меж зубами.
– Это довольно ограниченный взгляд, – сказал Джереми. – Если что-то и нужно, чтобы стать писателем, так это выносливость, а не гениальность. Нет ничего удивительного в том, что тебе тяжело заканчивать рассказы. Это ведь не магия, а практика.
– Ты так считаешь? Лучшие из моих рассказов как будто сами появились из ниоткуда.
Мы подошли к краю болотистого берега, наши ноги увязали в жидкой грязи, а маленькие коричнево-зеленые крабики разбегались в стороны по своим норкам. Большая голубая цапля спланировала перед нами и исчезла в высокой траве.
– Лучшие из твоих рассказов? – спросил Джереми. – И сколько таких?
– Ну, немного, – ответила я, внезапно почувствовав себя глупо. – Может, четыре?
– Из скольких?
– Сколько рассказов я начинала? Не так чтобы сотни, но…
Мы забрались выше, перешли старые железнодорожные пути, заросшие дикими цветами, а затем спускались с горки на другую сторону и снова пошли по заболоченной местности к пляжу у насыпи.
– Нет, сколько рассказов ты дописала? – спросил Джереми. Когда я не ответила, он сказал: – Думаю, ты закончила всего четыре, те, которые получились сами собой.
– Похоже на то, – сказала я.
– Вопросов больше не имею. Тебе нужно перестать верить в магию творчества. Надо пробиваться вперед, особенно когда не получается легко, как прежде.
На болотистом промежутке между путями и пляжем земля была особенно грязной и вязкой.
– Иди быстрее и будешь меньше утопать, – сказала я, прибавляя шаг.
– Это что-то из серии «Если идет дождь, беги, и тогда останешься сухим»?
Я рассмеялась, радуясь тому, что наш разговор ушел от темы писательства.
Мы карабкались вверх через заросли ярко-зеленой травы, двигаясь к пляжу. С залива дул легкий бриз. Я разделась до купальника и решительно побежала в воду. Добравшись до глубины и зависнув на одном месте, я смотрела, как Джереми медленно заходит в вод