[21].
Лил улыбнулась, показав ряд аккуратных маленьких зубов.
– Гляди-ка, кого я нашла! Это же «Прощай, Колумбус»! – сказала она.
– Нет, – медленно сказал Джереми, как будто он говорил с маленьким ребенком. – Это Нэйл Клагман, главный герой книги «Прощай, Колумбус».
Фрэнни и Лил посмотрели на Джереми, потом друг на друга и рассмеялись.
– Наш неисправимый всезнайка, – сказал Фрэнни. Он шутливо толкнул Джереми в руку.
– Нэйл Клагман. Я должна была догадаться, – сказала я.
Фрэнни познакомил меня с Лил, она ответила быстрым «привет», затем ущипнула Фрэнни за щеки и поцеловала его в губы.
– Из Фрэнни получился чудесный Винни-Пух, правда? – сказала она.
Джереми посмотрел на меня непонимающим взглядом.
– Кристофер Робин, – прошептала я ему на ухо.
– Ясно.
Лил протянула обе руки к Фрэнни.
– Пойдем, – сказала она, хихикая. – Надо найти нашему медвежонку немножко меда!
Я смотрела им вслед.
– Они под чем-то? – спросила я.
Джереми покачал головой:
– Они всегда такие.
– Хороший костюм, – сказала я, кивнув на его наряд.
Джереми пожал плечами.
– Я терпеть не могу наряжаться, а это был самый простой вариант, – сказал он. – Это я к тому, что я не пытаюсь провести параллель между собой и Филипом Ротом.
Я не смогла сдержать улыбку:
– Ты знаешь о том, что у тебя есть привычка решительно отрицать свои самые сокровенные мысли, после чего они перестают быть тайной?
– Я правда так делаю? – спросил он. Он взглянул на мое длинное платье и банты в волосах. – А ты-то кто? Лаура Инглз выросла и отправилась на костюмированную вечеринку?
– Интересное предположение, – сказала я. – Но все немного сложнее. Думай в сторону Англии.
Я уже собиралась дать ему еще одну подсказку, когда вдруг почувствовала у себя на талии чью-то руку и, резко развернувшись, увидела, что это Генри. Он проходил мимо, направляясь к столу с напитками и насвистывая что-то с нарочитой беспечностью. Когда он дошел до туда, он повернулся и подмигнул мне. Я была несколько раздражена его неосмотрительностью и тем, как от его внимания у меня по телу побежали мурашки. Я порадовалась тому, что он не подошел ко мне, когда я говорила с Фрэнни. Я не была готова общаться с ними обоими.
Я хотела попросить Джереми принести мне что-нибудь из напитков, но тут женщина в платье медового цвета с объемной юбкой и таким глубоким декольте, что ее соски как будто хотели выскочить из лифа и исполнить блистательную эпизодическую роль, закружилась вокруг Джереми. Она сделала медленный реверанс, чудом не пролив шампанское. Я смотрела на ее светлый парик, темную помаду и широкое жемчужное ожерелье на длинной шее и с изумлением поняла, что это была Тилли. Она всегда выглядела великолепно, но тут она преобразилась до неузнаваемости. Играя свою роль – кем же она была, Кэролайн Бингли? Маркиза де Мертей? – она протянула ему руку и смотрела на него, приподняв одну бровь. Она ждала, пока он не взял руку и не поцеловал ее. Только после этого она наградила меня кивком и беззастенчиво оценивающим взглядом, осмотрев меня с ног до головы, от завитков волос и румяных щек до всей длины моего кружевного платья и бантов на туфлях.
– Теперь у нас есть идеальная пара, – сказала она. – Позвольте принести мои искренние поздравления вашему союзу. Мазаль тов![22]
Джереми смотрел, как она, кружась, направляется на крыльцо сбоку от дома.
– И к чему это было? – спросила я.
– Разве не очевидно? – отозвался Джереми.
Я вспомнила некоторые фразы Тилли по отношению ко мне, включая эту, и вдруг все поняла.
– Тилли что, антисемитка? – спросила я.
Джереми многозначительно посмотрел на меня:
– А разве не все они?
42
Вечеринка шла не так, как я рассчитывала. Фрэнни ни капли не смущало мое присутствие, он вел себя так, как будто совсем меня не помнил. С Лил он был настолько энергичным и свободным, что это даже раздражало. Тилли относилась ко мне все так же прохладно. А Генри и вовсе вводил меня в замешательство. Он то флиртовал со мной, то игнорировал. У меня было ощущение, что даже Малькольм меня в некотором смысле предал. Он никогда не говорил мне, что знает отца Лэйн, а именно это, как я подозреваю, было одной из причин, по которым Малькольм так хотел попасть на вечеринку. Я бы не удивилась, если бы он вообще забыл про обещание и не привез бы на вечеринку отредактированную рукопись Генри.
Я попросила Джереми принести мне что-нибудь крепкое и смотрела, как он пробирается сквозь толпу, на фоне которой его невзрачный наряд был отдыхом для глаз. Он не пытался выделиться, надев впечатляющий и сложный костюм, а остался в своей зоне комфорта, формально выполнив требование вечеринки.
Его поведение в Нью-Йорке, которое показалось мне тогда таким претенциозным – отрицание собственного еврейского происхождения и желание перебороть его, его влюбленность в мир Фрэнни в надежде урвать кусочек таланта Генри и Тилли – теперь, как бы это ни было нелестно, напоминало мне мое собственное поведение. Мне не хотелось признавать то, что мы оба испытываем дискомфорт оттого, кем являемся, и нуждаемся в том, чтобы принадлежать другому, лучшему миру. Но сейчас, когда он рассказал мне о своей семье и о своих юношеских страданиях, я стала милосерднее. Джереми мог быть колючим и высокомерным, но он был честным. Он никого не предавал ни в жизни, ни в творчестве. Его воображение было достаточно сильным, чтобы катапультой отбросить его подальше от детства, о котором он хотел забыть, и создать невероятный мир его романа. Думая об этом теперь, я растерялась. Я обесценила человека, хотя он написал историю, которая заставила меня плакать.
Джереми протянул мне напиток. Не спрашивая, что это, я выпила его залпом. Джереми спросил, ела ли я хоть что-нибудь. Я покачала головой.
– Тогда давай, – сказал он. – Лучше поздно, чем никогда.
Он наклонил голову вперед, и его волосы практически коснулись моего лица. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что он делает. Это была хитрость, которой он научил меня на вечеринке в Нью-Йорке – занюхнуть волосами соседа, если пьешь на пустой желудок. Тот вечер и то, как я воспринимала тогда Джереми, казались мне столь давней историей, что было это лет сто назад. Как же быстро я взялась судить его. Я поставила бокал и взяла его за голову обеими руками. Мои пальцы лежали на его плотных кудрях, и я вдохнула теплый аромат его волос. Джереми поднял взгляд, и его лицо оказалось лишь в нескольких сантиметрах от моего. Прежде чем он мог сказать или сделать что-либо, я схватила его за руку и повела за собой в середину толпы, танцующей на заднем крыльце.
Я стянула с волос заколки и ленты и забросила их в угол. Переплетая пальцы с пальцами Джереми, я подняла руки вверх. Даже придвинула бедра ближе к нему. Музыка была громкая, никто не разговаривал и все танцевали. На наших лбах выступил пот, лица раскраснелись. Толпа вокруг нас превратилась в одно смазанное пятно, люди и их наряды перестали иметь какое-либо значение.
Когда музыка замедлилась, Джереми прижал меня к себе. Моя голова лежала на его груди, я закрыла глаза. После танцев я запыхалась, а от алкоголя у меня кружилась голова. Я позволила себе расслабиться в его руках, пока мы не торопясь кружились по веранде. Через несколько минут я посмотрела на Джереми, ожидая, что встречусь с ним взглядом. Но он смотрел на что-то на дальней части веранды. Я проследила за его взглядом.
Тилли и Лэйн представляли собой странную картину. Они двигались под музыку, не отрывая друг от друга взгляда – Тилли была в своем пышном костюме восемнадцатого века, а Лэйн в элегантном образе Холли Голайтли. Тилли подняла руку с платком вверх, а Лэйн ухватила его за краешек своими длинными пальцами, подныривая под растянутый платок, и делая шаг то назад, то вперед, как в греческом танце, пока Тилли не потянула платок и не притянула Лэйн ближе к себе. Они не касались друг друга, их разделял платок, но интимность этого танца между ними была практически осязаемой. Другие тоже смотрели на Тилли и Лэйн, замедляя свой танец и отходя в стороны от центра веранды, чтобы освободить для них место.
Их нельзя было понять как-то иначе. Это не было легким флиртом, все было куда серьезнее. Я никогда не видела, чтобы Тилли смотрела на Генри так же, как она смотрела на Лэйн, и никогда не видела Лэйн такой искренней и такой красивой. Они были связаны тем образом, о котором я даже и не подозревала. Они были влюблены друг в друга.
Генри стоял один у двери, ведущей в дом, и смотрел, как его жена танцует с Лэйн, и было понятно, что он тоже видит их любовь. Его руки безвольно повисли, только пальцы одной руки удерживали маленькую записную книжку, которая была готова упасть на пол. Наверное, в нее он записывал свои догадки насчет костюмов гостей. Взгляд Генри передвигался с места на место, не фокусируясь ни на чем и ни на ком. В этот момент он выглядел не просто старше, чем обычно. Он выглядел совсем старым.
Я глядела на Тилли и Лэйн, и до меня стало доходить, что меня и Генри просто держали за дураков. Холодность, которую Тилли проявляла ко мне, возможно, была искренней, но у нее были свои цели. Избавленная от необходимости переживать за ее чувства, я могла отвлечь на себя внимание Генри. Этого хотел и он сам, а, что важнее, это было нужно Тилли, чтобы она могла перевести свое внимание на то, что назревало между ними с Лэйн. Бедный Генри! Он думал, что он один страдает, что ему нужно разбираться только со своими чувствами. То, что для него было примирением с Тилли тем утром, когда я увидела, как дружелюбно они разгадывают кроссворд, воссоединением или, во всяком случае, компромиссом после ничего не значащей летней интрижки, для нее, наверное, было теплым прощанием. Последним проявлением дружеских чувств или любви перед расставанием.