48
Воспользовавшись таксофоном в аэропорту, я позвонила Малькольму.
– Ну, как там у вас в «Горне округа Ситрас»? – спросил он.
– Это «Хронограф», и с ним все отлично, но я в Нью-Йорке.
– Они уже изгнали тебя из города?
– Боюсь, я не написала ничего примечательного, чтобы хоть кто-то мог на меня обидеться, – ответила я.
– Этого долго ждать не придется, дорогуша. Не задерживайся там надолго. Это тебя разрушит. Правда этого мира не состоит в этой их перевернутой пирамиде «кто-что-когда-где и почему».
Не в первый раз мне приходилось слышать, как сотрудники «Ходдер энд Страйк» отмахивались от журналистики, считая ее поверхностной.
Не успела я даже заикнуться о книжной вечеринке Джереми, как Малькольм сказал, что добавит мое имя в список гостей. Он закончил разговор просьбой «вытряхнуть сено из волос», что напомнило мне о том, какими снобами могут быть жители Нью-Йорка, думая, что за пределами острова Манхэттен нет никакой культурной жизни.
Я взяла такси до своей старой квартиры, где моя соседка, Энни, продолжала жить вместе с той ассистенткой из рекламного агентства, которая заняла мое место. Я зашла и не торопясь приняла душ, наслаждаясь мощным напором воды, который был только здесь, в Манхэттене. Я пыталась привести в порядок нервы перед встречей с Джереми, с которым мы не виделись уже так давно.
Со временем, а особенно после того, как внимательно прочитала роман Генри, я осознала, что, возможно, была слишком строга к Джереми. Структура его романа отличалась от романа Генри, а что важнее, его язык был и изящнее, и острее. Его описание внутреннего мира Сариты, ее девичьих, но при этом настолько зрелых душевных порывов, в корне отличалось от неуклюжего языка, которым Генри пытался передать, по сути, то же самое. Я уже не считала, что поступок Джереми был таким уж неправильным. И все же меня огорчал его обман.
Город Нью-Йорк выводил меня из себя. Я шла по Бродвею к автобусу на 96-й стрит и, видимо, шла слишком медленно, вызывая в свою сторону раздраженные взгляды людей, которым приходилось обходить меня. Я была там единственной женщиной, одетой не во все черное. Не успела я пройти и пары кварталов, как поняла, что мой цветочный топ и широкие развевающиеся белые штаны, которые так хорошо смотрелись во Флориде, совершенно не подходили изысканному издательскому миру Манхэттена. Кстати, мой план избежать духоты метро и поехать на автобусе оказался провальным. Пришлось целую вечность ждать городского автобуса, а потом этот автобус еле-еле пополз до 5-й авеню по забитым дорогам. К моменту, когда я добралась до «Скрибнерс», вечеринка была уже в самом разгаре, судя по тому, что было видно через большие окна на два этажа.
Перед дверью я на минуту задержалась. Шедевр неоклассической архитектуры – это место было слишком великолепным, чтобы входить туда, запыхавшись. «Скрибнерс» с его сводчатыми потолками, декоративными коваными перилами, высокими окнами и огромной лестницей был не просто книжным магазином. Это был «Тиффани» от книжного мира, сияющий памятник в честь литературы, место, где покупка книги было событием. Малькольм, обожавший это место, рассказал мне о том, что главный менеджер этого магазина, женщина, на протяжении многих лет составляла для «Нью-Йорк Таймс» список актуальных бестселлеров, время от времени добавляя в него новые книги, в качестве которых она была уверена, даже если их еще никто ни разу не купил. До конца семидесятых годов магазин принципиально не продавал книги в мягкой обложке. Я понадеялась, что Джереми понимает, насколько все это было важно, какое доверие ему было оказано тем, что «Ходдер энд Страйк» выбрал такую площадку для запуска его книги, и как это поможет ему в будущем. Очевидно, вопрос плагиата никого не беспокоил.
Я прошла в глубь магазина, где у подножия винтовой лестницы стоял Рон. В черном пиджаке поверх черной рубашки-поло, он выглядел именно так, как должен выглядеть ответственный редактор. Он разговаривал с Мэри – кажется, она была здесь полностью в своей стихии. В маленьком черном платье, она отмечала что-то на своем клипборде и выглядела элегантно и профессионально.
Я помахала Малькольму, он послал мне воздушный поцелуй и снова повернулся к молодой девушке, которая, очевидно, была ассистенткой из рекламного отдела – она выравнивала стопки книг Джереми на соседнем столе. Рядом с ними в темно-синем пиджаке с золотыми пуговицами, стильный и уверенный в себе, стоял Чарли Ренквист, занимающий теперь должность Рона. Он беседовал с миниатюрной женщиной с охапкой светлых волос, начесанных так, что они напоминали шлем. У меня было ощущение, что именно ее критиковали в «Паблишерс Уикли» за то, что она публикует в «Ходдер энд Страйк» свои книги, которые приносят ей деньги.
Малькольм торжественно встал на площадку на верху широкой лестницы и постучал ручкой по своему бокалу. Осматривая толпу с впечатляющим спокойствием и осознанием своей власти, он поднял бокал.
– Давайте вместе поприветствуем новый, выдающийся талант, – сказал он, улыбаясь лучезарной улыбкой и глядя вниз, где, засунув руки в карманы и сгорбившись, стоял Джереми, похожий больше на мальчика на бар-мицве, чем на многообещающего романиста. Мэри, стоящая рядом, мягко подтолкнула его вперед. Джереми расправил плечи, поднялся на верхнюю площадку, открыл свою книгу и расправил ладонью страницы.
Джереми читал медленно, его голос постепенно приноравливался к ритму прозы. Время от времени он поднимал взгляд от текста, слова как будто наделяли его уверенностью, он словно становился чуть выше. Я вновь погрузилась в поток слов. Он читал мою любимую сцену – ближе к концу, когда сын врача стоит на расстоянии нескольких сантиметров от Сариты и поднимает ладонь вверх. Она поднимает дрожащую ладонь и держит ее напротив его ладони, точно в зеркале. Они не касаются друг друга, но этот жест так и пульсирует их страстью и стремлением друг к другу.
Я выдохнула, и в этот момент Джереми поднял взгляд. Он замялся, когда увидел меня, затем продолжил читать до конца главы. Аплодисменты, похоже, рассеяли те чары, что помогли ему успокоиться и читать уверенно. Пока он кивал и спускался вниз, его щеки приобрели ярко-красный оттенок.
Я знала, что Джереми рано или поздно меня найдет, поэтому облокотилась на высокую стремянку на колесиках рядом с полками под вывеской «Мемуары» и попивала свое вино, разглядывая людей. Джереми обходил гостей, жал им руки, вежливо улыбался. И вот он оказался передо мной. Он выглядел изрядно смущенным, что стало для меня большим облегчением и предполагало, что в отличие от прошлого лета у него проснулась совесть.
– Не переживай, – сказала я. – Я не обличать тебя пришла.
– Я не переживаю.
– Поздравляю. Это действительно хорошая книга.
Я подняла бокал. Он аккуратно коснулся своим бокалом моего бокала и посмотрел, как я отпиваю глоток.
– Спасибо, – сказал он. – Я знаю.
– Тебе разве не говорили, что молодые писатели должны выглядеть искренне перепуганными и неуверенными в себе?
– Говорили, и это все точно про меня.
Я обвела магазин взглядом.
– Вот это вечеринка, – сказала я. – Думаю, здесь нет никого из Труро…
Он печально покачал головой:
– Без шансов. Они со мной даже не разговаривают. В прошлом году я получил письмо от Генри. Он писал, что не будет препятствовать моей «так называемой литературной карьере», но и не заинтересован в дальнейшем общении.
– Это, должно быть, больно, – сказала я. – Они ведь так много значили для тебя.
– Да, но в любом случае все уже в прошлом, – сказал Джереми. – Дом выставлен на продажу. Тилли и Лэйн вернулись в Рим. Фрэнни живет с Лил в Мэне. Планируют там и остаться. Он сказал, что наконец-то стал свыкаться с эгоцентризмом своих родителей.
Это меня удивило:
– А Генри?
Я видела Генри всего один раз – через неделю после той книжной вечеринки, когда я заходила к нему, чтобы попрощаться перед тем, как он уедет в Нью-Йорк. Все время, пока я была там, он рылся в своих картонных коробках. Ему, кажется, было неловко, и он явно держался подальше от любых личных разговоров. Наконец он дал мне чек с оплатой за последние дни работы, что перевело наши отношения в формат исключительно деловых и денежных, что было даже хуже молчания. Я не знала, что сказать, поэтому поблагодарила его и сказала, что мне жаль. Он не стал спрашивать, чего мне жаль, пожелал удачи, поцеловал в щеку, после чего продолжил собирать бумаги со стола.
– Генри все еще работает над своими мемуарами, – сказал Джереми. – Он настоял на том, чтобы пересмотреть части, касающиеся его брака, и его можно понять, учитывая все случившееся. Насколько я знаю, у него там все идет не очень хорошо. Малькольм может махнуть на него рукой, если тот затянет сроки.
Я знала, что Генри было не очень легко. В начале прошлой весны – задолго до того, как я обосновалась во Флориде, – я получила письмо, написанное на бумаге с хорошо знакомыми мне инициалами. Он приложил все усилия, чтобы звучать непринужденно, спрашивая, не желаю ли я пробудить своего внутреннего археолога и выкопать его из-под завала черновиков, в которых он погряз. К своему облегчению, я не испытывала соблазна согласиться на это предложение, но мне было грустно думать о том, что он одинок и растерян.
– Ну, что будешь делать дальше? – спросила я Джереми.
– Точно не знаю. Меня звали вести семинары в колледже Сара Лоренс.
– Уж не по этике творчества, я надеюсь?
– Ой! – воскликнул он, притворяясь, что его ударили ножом в грудь.
– Прости, – сказала я искренне. – Старая привычка говорить что думаю.
– Все нормально. Я заслужил это.
Осторожно – так, что мне это даже показалось милым – Джереми стал рассказывать, что работает над новым романом, взяв за основу опыт своих родителей во время войны. Оказалось, что он уже провел обширное исследование о своих предках, о концентрационных лагерях и вообще о времени, которое его родители провели в Израиле перед тем, как приехать в Америку и начать жить в Нью-Джерси.