Я видел Смита: как я поддерживаю его голову, слабую улыбку, которую он смог изобразить, несмотря на то, что умирал – и я не смог сдержать слез. Я пытался зашмыгать их обратно, пробовал глотать и моргать, но все это было бесполезно.
Десяток голосов сказали мне, что все в порядке, я могу освободиться от этого груза. Я вытер слезы и изо всех сил попытался взять себя в руки. «Я потерял близкого человека, – произнес я. – Друга. Не по своей вине, но…» Я замолчал. Но это же была не моя вина, правда? Смит сам взялся за мной следить, я его не просил. Но если бы я не отправился на поиски дневника, он был бы еще жив… Нужно было прогнать эти мысли. От них не было пользы, уже слишком поздно, и ничего не исправить.
Это как болезнь, корь или ветряная оспа, вспомнились мне слова Александры.
«Я чувствую…» Что я чувствовал? Что потерял все, что имел. Но произнес я лишь: «…желание очиститься и снова быть трезвым». И все покивали. А позже, когда люди подходили, хлопали меня по спине и поздравляли с тем, что я пришел, я чувствовал, как к глазам вновь подступают слезы. Я изо всех сил сдерживался, потому что мне казалось, что если я опять заплачу, то не остановлюсь никогда.
79
Картина стояла на бетонном полу хранилища, прямо под другой версией самой себя. Больше часа он переводил взгляд с одной на другую: две пары глаз и губ, одинаково сложенные руки. Картины были идентичными вплоть до трещин в краске. Но как узнать, которая из них настоящая – и есть ли она среди них вообще? Вот вопрос, который так долго его мучил.
Он пристально посмотрел на портрет и прошептал: «Скажи мне, Лиза». Конечно, он хорошо знал ее историю, прочитал все, что можно было знать о Лизе дель Джиокондо, жене торговца шелком: родилась в 1479 году в младшей ветви знатной семьи Герардини, вышла замуж в пятнадцать лет, родила пятерых детей, пережила своего мужа Франческо дель Джиокондо. Муж заказал ее портрет, когда Леонардо был стеснен в средствах, но его финансовое положение вскоре улучшилось, так что картина не была закончена и осталась у художника.
«Ты – это она?» – спрашивал он, переводя взгляд с одной пары глаз на другую.
Устав от напряжения, коллекционер тяжело откинулся на спинку своего золотого платнеровского кресла.
Когда он начал следить за Американцем, все, что ему было нужно, – это информация, какое-нибудь, наконец, достоверное свидетельство, чем же он владеет так много лет, является ли его картина оригиналом или подделкой. Действительно ли он владеет самой известной картиной в мире? И вот его шансы удвоились. Конечно, никто не должен об этом знать, иначе он может потерять их обеих – или, что еще хуже, попасться. Хотя этого нельзя допустить.
Еще раз переведя взгляд с одной Моны Лизы на другую, он поднес к уху сотовый телефон.
– Этот ваш человек, мне нужно, чтобы вы от него избавились. – Помимо доставки ему этой картины, которая, следовало признать, была отличным подарком, этот человек оказался совершенно неподконтрольным, он не слушался инструкций и действовал слишком рискованно, создавая ненужные проблемы.
– Хорошо, я выгоню его.
– Я не это имел в виду.
– Понял, – и после паузы. – Я позабочусь об этом.
– Я хочу, чтобы вы лично об этом позаботились. Никаких свидетелей. Понятно?
– Но это не моя… – посредник запнулся. – Хорошо.
– И еще, мне нужно будет подтверждение, какие-нибудь документы, фотографии. Найдите способ мне их передать. Надежный, естественно.
Коллекционер отложил сотовый телефон и шагнул ближе к картинам, переводя взгляд с одной на другую.
– Ох, Лиза, – произнес он. – На что я иду ради тебя.
80
Прошла неделя с тех пор, как я вернулся в Нью-Йорк. Первые несколько дней я провел, приходя в себя после запоя, смакуя свое горе, усталость и стыд.
Время между собраниями анонимных алкоголиков я проводил дома, переходя с кровати на диван или на испачканный краской стул в своей студии в Бауэри, где часами смотрел на импровизированный «алтарь» в честь прадеда, который я создавал много лет. Теперь все материалы воспринимались иначе, они были пропитаны опасностью и трагедией. Я хотел разобрать его и дважды начинал, но меня останавливало чувство полного разочарования; силы нужны были для других дел. Замещение в колледже должно было закончиться через пару дней. Нужно было выходить на работу, и мысль о предстоящей встрече со своим заведующим кафедрой и комитетом по утверждению на должность, мягко говоря, беспокоила меня. Что я мог им сказать? Что предъявить?
Мне хотелось стереть из памяти все, что произошло, особенно смерть Смита, но его призрак не отпускал меня. А больше всего я хотел забыть Аликс.
Но не мог. Я не мог перестать думать о ней – кто она такая, где она? Я дважды звонил ей на мобильный – робот отвечал, что этот номер больше не действителен. Я искал ее в «Фейсбуке», «Твиттере» и «Инстаграмме» – безуспешно. Потом я позвонил друзьям из Бруклина и узнал, что у них никогда не училась студентка по имени Александра Грин.
Неужели она лгала во всем?
Я тоже лгал, в свою очередь, но хотя бы не про имя.
Найду ли я ее когда-нибудь? Получу ли от нее весточку? Существовала ли она вообще? Я пытался притвориться, что мне все равно, хотя думал о ней каждый день, мечтал о ней почти каждую ночь. Я задавался вопросом, а думала ли она когда-нибудь обо мне, было ли ей дело до меня вообще.
Когда мама позвонила и пригласила меня в гости, я согласился, главным образом, из чувства вины – прошло шесть месяцев с тех пор, как мы в последний раз виделись. Я сел на автобус от Портового управления, взял с собой ноутбук и попытался подготовиться к лекциям, но никак не мог сосредоточиться.
Западная Шестая улица Бейонна все эти годы не менялась, и пасмурный день не делал ее краше: серое небо, серые дома, серые деревья без листьев, серый сайдинг на нашей старой пристройке, давно нуждавшейся в ремонте. Я готов был развернуться обратно еще до того, как добрался до входной двери.
Внутри дом казался меньше, чем мне запомнилось: низкий потолок, комнаты заставлены мебелью с пластиковым покрытием, искусственные цветы на обеденном столе из ламинированного дерева, воздух затхлый от меланхолии. Мама приготовила ужин, и он был неплох, она даже испекла в духовке те пышные булочки, которые мне так нравились в детстве – и они все так же мне понравились. Мать бросила пить несколько лет назад, и это пошло ей на пользу, хотя она все еще выглядела на десять лет старше своих пятидесяти восьми лет, и это меня огорчало. Мой отец, ее ровесник, выглядел на все восемьдесят, и не на лучшие восемьдесят: мясистые мешки под налитыми кровью глазами, красные пятна на носу и щеках. За ужином он держался отстраненно, опустошил шесть банок пива и рухнул перед голубым экраном.
Мы с мамой сидели за кухонным столом и разговаривали, что бывало очень редко. Тихая молчаливая женщина, какой я знал ее всю жизнь, оказалась очень разговорчивой, и я впервые увидел в ней отдельного человека, а не только мою мать, и понял, что она одинока. В какой-то момент она сказала, что гордится мной и всем, чего я добился, и достала альбом для вырезок, который хранила, с фотографиями моего выпуска в колледже и моими степенями, статьями, рецензиями и фотографиями с выставок и даже парой интервью. Все это было заламинировано и стало для меня полной неожиданностью. Мне было очень стыдно за то, что я так редко ее навещал, и когда она попросила меня заночевать у них, чтобы мы могли позавтракать вместе, я согласился.
Моя комната осталась в неприкосновенности, как музей, только не совсем понятно, чего именно. У меня на стенах не было тех спортивных плакатов или призов, которые висят в спальнях «хороших» старшеклассников. До сих пор висели постеры альбома «Painkiller» группы Judas Priest, один Iron Maiden и листовка с последнего выступления GG Allin вместе с The Murder Junkies, которую я вставил в рамочку. Лавовая лампа, которая в тринадцать лет казалась мне такой классной, все еще стояла на тумбочке вместе с тремя книгами: «Европейские художники», «Бойцовский клуб» и «Колледжи в Америке». Последнюю я перелистал, посмотрев загнутые двадцать лет назад страницы и обведенные абзацы: все художественные училища.
Какое-то время я листал «Европейских художников», затем прочел несколько электронных писем. Попытался заснуть, но не смог: моя старая кровать казалась мне слишком узкой и чересчур мягкой. Потом я посмотрел видео на YouTube о проекте из области виртуальной реальности, который Лувр собирался представить на своей предстоящей выставке, посвященной Леонардо: семиминутное путешествие внутрь картины «Мона Лиза». Зритель получал краткий урок по истории искусства, некоторое представление о технике Леонардо и основные факты из жизни Лизы дель Джиокондо. Заканчивалось это действо виртуальной поездкой на одном из летательных аппаратов Леонардо, как если бы он действительно был построен: зритель парил в романтическом пейзаже картины.
Мне отчасти хотелось совершить эту «поездку» – главным образом, чтобы проверить, смогу ли я хоть мельком увидеть инициалы Шодрона. Хотя, если бы они были на картине, Лувр их вряд ли показал бы. Можно не сомневаться, что это веселое и легкое развлечение; сидите сложа руки, ничего не делайте, получайте удовольствие. В этом нет ничего плохого. Или все-таки есть?
Нужно ли людям совершать воображаемый полет внутри нарисованного пейзажа? Разве они не могут просто посмотреть на произведение искусства? Неужели этого недостаточно? Что меня действительно зацепило, так это тот факт, что вам при этом не нужно идти в музей и приближаться к картине, просто зайдите на платформу виртуальной реальности – и вуаля!
Не хватает только самой картины. Я выключил видео на YouTube и стал думать о других вещах, но эта мысль не давала мне покоя. Или я видел в этом угрозу себе, своим устаревшим представлениям о живописи? Неужели я стал старомодным? Вспомнилось, как Винченцо насмехался над кубистами, как он бежал прочь от студии Пикассо, убегая из будущего в безопасное прошлое. Было неприятно чувствовать себя ностальгирующим консерватором. Возможно, с этим приходилось сталкиваться каждому художнику: вся проблема в том, много ли из прошлого мы хотим сохранить, двигаясь вперед.